Чтение онлайн

Но в лоне воинствующего католицизма схоластической эпохи и суд церковный являлся уже не прежним миролюбивым и распущенным учреждением, каким он сделался в период безраздельного господства римской церкви над всей духовной жизнью Западной Европы. Для сколько-нибудь успешной борьбы против ересей, одолевавших ее с XII века, церкви нельзя было довольствоваться той формою процесса, которую она усвоила себе под давлением светских юридических порядков. В самом деле, мыслимо ли было допускать, чтобы еретики развивали свою преступную деятельность без всякой помехи, пока против них не выступит какой-нибудь добрый католик с частного жалобой? При этих обстоятельствах папская курия начинает настоятельно внушать епископам, что истинное право церкви есть римское право и что согласно этому власти церковные должны заниматься «инквизицией», должны сами отыскивать скрывающихся в обществе нарушителей Божеских законов. Вместе с тем курия обращается и к носителям светской власти с требованием, чтобы они, со своей стороны, оказывали всяческое содействие церковным следователям и приговаривали к смертной казни всех, кого церковный суд сочтет того достойным: церковь сама по-прежнему не проливала крови. Законность казней за веру подтверждалась опять-таки ссылкой на судебную практику Римской империи. Опыт, однако, скоро показал, что старый механизм епископского суда даже при восстановлении следственного процесса являлся ненадежным орудием в деле искоренения ересей. Суд этот вел свои процессы медленно, с широкою оглаской, позволявшей множеству виновных спасаться бегством, и часто с недостаточной энергией. Тогда римская курия, не отменяя епископской юрисдикции по делам веры, решила создать для их разбора еще особый судебно-полицейский орган – так называемых «папских следователей по делам о еретическом нечестии».

Принципы, положенные в основу нового учреждения, были те же, которыми и поныне руководятся абсолютные государства в борьбе со всякой считающейся ими опасной для себя тайной пропагандой: централизация, соединение сыска и суда в одних руках, тайный донос, тайное разбирательство, лишение подсудимого обычных судебных гарантий. На язык средневековой папской курии это именовалось «вести дела summarie, simplicitcr et de piano, absque advocatorum et iudiciorum strepitii et figura». Оправдывался такой упрощенный порядок «святостью» возложенной на инквизиторов обязанности (sanctum officium), и в средневековых условиях он принимал следующие формы.

«Папские инквизиторы» все свои полномочия получали непосредственно от папского престола и только перед ним обязаны были отчетом в своих действиях. При трудности и ответственности задачи инквизиторов их полагалось избирать с большою осторожностью, из людей, обладавших безупречной репутацией, жизненной опытностью и тонким богословским образованием; последнее являлось необходимейшей для инквизитора вещью, так как иначе он не мог бы строго различать виды ересей1 и срывать с заподозренных личину притворства. В условиях XIII века лица, соединявшая в себе такие качества, скорее всего отыскивались в составе только что возникших тогда нищенствующих орденов, доминиканцев и францисканцев. Держать в своих руках sanctum officium осталось привилегией этих орденов, особенно доминиканцев, и в последующее время. Прибыв в ту область, которую надлежало очистить от еретического яда, такого рода папский инквизитор прежде всего сзывал народ к себе на проповедь: присутствие на ней приносило 40-дневное отпущение грехов. На этой проповеди он в силу полученной от папы власти повелевал всем обитающим в данной округе духовным и светским людям, чтобы они в недельный срок указали ему лиц, на которых у них есть малейшее подозрение в отступничестве от веры, – которые превратно говорят о таинствах и церкви или вообще в своем поведении и нравах чем-нибудь отличаются от добрых католиков. От этой обязанности доносить не делалось ни для кого изъятий. От нее не освобождала никакая степень близости и родства: муж должен был доносить на жену и жена на мужа, родители должны были доносить на детей и дети на родителей. Доносчику обеспечивалась полная тайна его имени во избежание возможных репрессий и обещалась трехгодовая индульгенция. За укрывательство, напротив, грозило отлучение от церкви – кара, которая влекла тогда за собой очень тяжелые последствия. Доносы, продиктованные фанатизмом, ненавистью или страхом, обычно не заставляли себя ждать. Рассмотрев их, инквизитор приводил доносчиков к присяге и после этого, смотря по обстоятельствам, касательно одних из оговоренных наряжал дополнительное следствие, других же прямо привлекал в свой трибунал к ответу. Взяв подозрительное лицо под стражу, инквизитор вручал подсудимому в виде обвинительного акта выдержки из сделанных на него доносов и предлагал, не дознаваясь об именах доносчиков, давать свои объяснения по существу дела. В случае, если такие объяснения в глазах судьи оказывались недостаточными, он для раскрытия всей истины прибегал к понудительным мерам. Такими легальными понудительными мерами, назначенными к тому, чтобы сломить упорное отнекиванье подсудимых и нежелание назвать сообщников, служили тюремное заключение в тяжелых цепях, изнурение человека путем голода, жажды и бессонницы и наконец пытка в собственном смысле слова. При этом следует заметить, что в ту эпоху, когда вводилась инквизиция, другие европейские суды еще не знали пытки как узаконенного следственного приема. Если она иногда и применялась, то это рассматривалось обществом как грубая тирания, и церковь первая решительно воспрещала всем членам духовенства иметь малейшее касательство до пытки. Но изменившиеся обстоятельства заставили и церковь изменить свой взгляд на это средство. Ссылаясь на то, что в римском праве пытка была допущена по делам об оскорблении императора и что еретики вполне подходят под соответственные статьи римского кодекса как оскорбители Divinae Maicstatis, папская курия предписала инквизиторам не смущаться прежними ее запретами и применять пытку в борьбе с еретическим нечестием везде, где только от нее можно ждать для церкви пользы. Само собою разумеется, что инквизиция не заставила повторять такое разрешение два раза, и в скором времени допрос в застенке стал душой всего инквизиционного процесса.

Облеченные столь исключительными полномочиями, новые папские трибуналы своей единственной задачей должны были иметь борьбу против еретиков. Все прочие религиозные преступления и проступки по-прежнему оставались в ведении нормальных, т. е. епископских судов. Но еретичество как в популярных представлениях конца средних веков, так и в научных умозрениях оказывалось в столь близком родстве с преступными занятиями волшебством, что инквизиция не находила для себя никаких оснований, получив в руки донос на колдуна, признавать себя здесь некомпетентной и отсылать доносчика к агентам местного епископа. Это соединение в руках инквизиционных трибуналов сыска по колдовским и еретическим делам имеет, впрочем, для нас такую важность, что нам необходимо более подробно познакомиться с обстоятельствами, в которых оно осуществилось.

Известно, с какою легкостью религиозные сообщества, вынуждаемые силой гонения искать покрова тайны, делаются жертвой самой невероятной клеветы. Припомним здесь хотя бы те толки, которые в свое время ходили среди населения Римской империи про собиравшихся потихоньку в катакомбах христиан. Один из первых христианских апологетов, Минуций Феликс, сводит их в следующую ужасную картину.

Афиняне, – так говорит в диалоге «Октавий» язычник, нападающий на христиан, – изгнали из своего города некоего Протагора за то, что он рассуждал о богах слишком по-философски, не так, как подобает гражданину, и сожгли его произведения. А мы, мы будем терпеть, чтобы какая-то гнусная секта безнаказанно нападала на богов? Чтобы, собирая из подонков общества грубых и невежественных людей, в особенности женщин, которых свойственная их полу слабость позволяет так легко соблазнять, она их превращала в кощунственных заговорщиков и собирала на ночные собрания, где творятся ужасы? Эти люди, которые ищут тьмы и бегут света, которые ничего не говорят открыто и шепчутся только друг с другом, на что они способны?… Разврат составляет их религию. Они зовут друг друга

братьями и сестрами, придавая этим священным именем простому блуду вкус кровосмешения – так жаждут они подобных преступлений. Будь это неправда, об этом бы не толковали. Рассказывают также, что, по какому-то непостижимому суеверию, они обожают освященную голову осла: истинно достойная их религия… Церемония, которая совершается при допущении нового члена к их таинствам, не менее ужасна. Пред новичком кладут младенца, закатанного в тесто, чтобы скрыть от человека убийство, которое его заставляют совершить. По команде он должен несколько раз вонзить в такое тесто нож; кровь льется из-под каждого удара, они жадно ее сосут – и это преступление является залогом всеобщего молчания о тайне… Известно тоже, каковы их совместные трапезы. В праздничный день они все собираются вместе – мужчины, женщины, дети, братья, сестры, люди всякого возраста и пола. Наевшись и напившись вдоволь, когда от мяса и вина в них разгорится сладострастие, они бросают кусок собаке, привязанной к светильнику. Кусок этот бросается так, чтобы собака не могла его схватить иначе, как перепрыгнув через пламя и опрокинув его. Освободившись таким путем от единственного свидетеля своих преступлений, они предаются ужаснейшему свальному греху.

И эти дикие россказни повторялись даже среди образованных язычников с крайним упорством: Афиногор, Юстин и Татиан должны были точно так же защищать христиан против взводившихся на них обвинений в безбожии, в кровосмешении и в людоедстве.

Ту участь, которую своевременно претерпевали христиане среди римских язычников, пришлось испытать и еретикам в среде римских католиков. Главным противником римского католицизма с XI по XIII столетие являлось еретическое учение катаров. Катары были дуалисты, глядевшие на весь материальный мир как на царство духа тьмы, который хитростью заточил туда искры божества – бессмертные человеческие души. В сознании массы правоверных католиков это преломлялось в том виде, что катары истинным своим повелителем признавали не Бога, а сатану. Считая плоть нечистой, катары отвергали святость брака. Полное человеческое совершенство для них лежало в строжайшем целомудрии. Отсюда вывод массы, что катары, презирая брак, проповедуют распутство. В несложной обрядности катаров на первом месте стояло духовное крещение (consolamentum), переводившее человека из разряда ищущих в разряд «совершенных». На голову вновь принимаемого члена один из старших «совершенных» в молитвенном собрании возлагал руки, затем над ним читалась первая глава Евангелия от Иоанна, после чего ему давался поцелуй мира. В воображении правоверных католиков этим поцелуем всякий вступавший в секту катаров обменивался с самим сатаной: для них это был тот самый поцелуй, которым во многих местностях Европы принято было скреплять homagium – известный уже нам термин для присяги, делавшей ленника «человеком» нового господина. Отвергая все католические таинства, катары удержали, однако, обряд благословения хлебов. Такой благословенный хлеб они брали с собой, пускаясь в дорогу. Им они всячески старались снабжать во время гонения братьев, которым приходилось бежать на далекую чужбину. Существовало даже мнение, что если брату приходится умирать, не сподобившись принять духовного крещения, то этот хлеб может считаться заменою consolamentum. Хлеб этот в рассказах про катаров обращается в волшебный порошок, который катары носят при себе, употребляя вместо причастия: и кто его попробует, тот неизбежно впадает в ересь. О том же, как готовился подобный порошок, лучше всего послушать монаха Павла Шартрского, писавшего в конце XII века на основании свидетельств «очевидцев».

Ночью с фонарями в руках они собирались в доме одного из своих и наподобие литании выкликали имена демонов, пока вдруг демон не спускался к ним в виде какого-нибудь животного. Как только появлялось это видение, все светочи тушились, и каждый торопливо хватал первую под руку попавшуюся женщину, чтобы совершить с ней грех. Была то мать, или сестра, или монахиня – им это было не только все равно, но святость и монашество делали даже грех гораздо слаще. Младенец, явившийся на свет от такого непотребства, на восьмой день в их собрании и по языческому обычаю делался жертвой очистительного огня: разведя огромное пламя, они на нем опаливали ребенка. Пепел его собирался и сохранялся ими с таким же благоговением, с каким у христиан сохраняются Св. Дары, назначенные для напутствия отходящим из этой жизни. И в этом порошке была такая сила дьявольского обмана, что кто из этой секты его хотя бы раз попробовал немножко, тому уж невозможно было никогда возвратиться умом своим на путь истинной веры.

В первых рассказах про гнусности, которые творятся на шабашах еретиков – в «синагогах сатаны», как окрестило католическое правоверие молитвенные собрания катаров, – дьявол является еретикам еще в человеческом образе, в виде арапа или даже в образе ангела света. Но позже утвердилось мнение, что чаще всего дьявол при этом принимает образ черного кота, заставляя лобызать себя не в губы, а под хвост. Иначе средневековая наука, при незнакомстве с греческим языком, затруднялась объяснить самое название «катары» (от греческого – чистый). Катары зовутся так от кота: ибо, как говорят, они целуют в зад кота, в виде коего, как говорят, является им Люцифер, – так писал Doctor Universalis, профессор богословия в Парижском университете, схоластик Алан из Лилля. Явление сатаны в виде кота – опять-таки со слов очевидцев – не раз описывалось в литературе очень картинно. В урочный час еретики сбираются на шабаш в синагогу. К потолку синагоги прикреплена длинная веревка. Все ждут. И вот по этой веревке задом с поднятым хвостом спускается огромный черный кот. Это их божество, это их повелитель. Все бросаются лобызать его самым позорным образом. Затем огонь в синагоге потухает, и начинается неслыханная оргия. На ряду с образом кота сатана любил принимать также образ гигантской жабы. Тогда он требовал, чтобы его лобызали прямо в уста – и Вильгельм Парижский серьезно размышлял о том, почему свыше «попускаются» такие поцелуи.

Выработавшись сначала в применении к катарам, эта картина еретического шабаша делается затем шаблоном, который прилагался ко всем сектантам, нарушавшим спокойствие римской церкви. Когда же за дело взялась инквизиция, то поднялась и степень достоверности такого рода фактов. Из рассказов «очевидцев и бывших членов секты» они теперь превратились в судебные показания, записанные со слов виновных следователями, облеченными полным доверием папского престола. В Германии катары никогда не имели большой силы. В ней преобладали секты рационалистического характера вроде вальденсов, мечтавших о возрождении на земле чистой евангельской нравственности. И тем не менее первый германский инквизитор, Конрад из Марбурга, всякого обвиненного в ереси человека допрашивал насчет того, не давал ли он поцелуй мира жабе, коту или другим страшилищам. Ответы, которые удавалось вымучивать Конраду, мы узнаем из буллы папы Григория IX от 1233-го года, составленной на основании донесений германской инквизиции в Риме. Для курии являлось доказанным, что немецкие еретики в своих «школах» занимаются теми же гнусностями, которыми занимались катары в «синагогах». Булла Григория IX дает нам вообще одну из самых разработанных картин еретического шабаша. Приведенный впервые на шабаш новичок прежде всего лобызает дьявола в образе жабы. «Жаба эта всегда бывает достаточной величины: иногда с утку или с гуся, чаще же с целую печь». Затем навстречу новичку выходит мертвенно-бледный человек, с черными, как уголья, глазами, худой невероятно, одна кожа да кости. С ним тоже новичок обменивается поцелуем. Поцелуй этот холоден, как лед, и после него из сердца новичка сразу изглаживается всякая память об истинной вере. Затем собрание садится за пирушку. После пирушки из статуи, «которая всегда стоит в еретических школах», поднимается черный кот. Но к целованию кота допускаются лишь «совершенные». Прочие же еретики только склоняют перед котом головы, прося его о милости и обещая ему повиновение. За обожанием кота следует неизбежная оргия в кромешной тьме. Тьма эта рассеивается от нового явления дьявола. На этот раз он принимает до пояса вид человека, от которого исходит ослепительное сияние, ниже же пояса он остается, однако, шершав, как кот. Он благодарит «мастера», представившего пред его очи новичка, за верную службу и так далее. А в жизни, прибавляет булла, эти гнусные люди прикидываются добрыми католиками. Каждый год на Пасху они тоже являются к причастию. Но они не потребляют гостию, а принеся ее во рту домой, выплевывают в помойную яму, позоря своего Спасителя. Сходный шаблон был принят инквизицией и на процессе ордена храмовников. Этим еретикам тоже пришлось признаться, что они плюют на крест, поклоняются дьяволу в виде идола или в виде кота и предаются разнузданному разврату. Оргии у храмовников носили, впрочем, еще более сатанинский характер, чем у других еретиков. Место женщин у этих рыцарей-монахов заступали демоны-succubus'ы.

Каким же образом на свете отыскивались люди, способные вступать в такие отвратительные сообщества? Для добрых католиков казалось несомненным, что дело не могло тут обходиться без колдовства. Первое же гонение на катаров в начале XI века родило легенду об их волшебном порошке, заставлявшем забывать истинную веру. Известные нам безансонские еретики, у которых под мышкой был зашит договор с сатаной, совращали народ своими знамениями. Мы видели, как они пользовались характерной для всех колдунов потерей в удельном весе. Они кружили добрым католикам головы, ходя по воде как по суше и не оставляя следов на полу, усыпанном мукою. Огонь оказывался бессилен против еретиков не в одном Безан-соне. В других местах тоже записаны были случаи, когда еретик не горел на костре, пока к костру не выносили Св. Даров. Приведенный у нас выше рассказ монаха Альбери-ха про подвиги толедского чернокнижника в Мастрихте тоже стоит в прямой связи с историей распространения ересей. От этих восьми клириков, развращенных чернокнижием, и пошла, по словам Альбериха, секта люцифе-ран. Вообще у монахов-летописцев было что порассказать про гнусную дружбу демонов с еретиками. В 1233 году, заносит в свою хронику тот же Альберих, в Германии сожжено было несчетное множество еретиков, причем одна особенно дорогая сердцу Люцифера дружка с костра была подхвачена демонами и исчезла без следа. Он же передает нам еще более поразительный случай, обнаружившийся на большом процессе, который инквизиция вела в 1239 году против катаров в окрестностях Шалона на Марне. Некая еретичка показала там суду, как она однажды в страстную пятницу демонами перенесена была в Милан, чтобы прислуживать за трапезой тамошним катарам. А чтобы муж не заметил ее отсутствия, один из демонов скинулся ею и остался дома рядом с мужем… Одним словом, к тому времени, как инквизиция выступила на сцену, популярное мышление не знало уже строгого различия между еретиком и колдуном: все это были люди, связавшиеся с нечистой силой.