Веер молодости
Шрифт:
На конюшне все тоже были наготове. Слуги держали оседланных коней под уздцы, чтобы можно было немедля пуститься в погоню.
Наступила ночь, полил сильный дождь. И вот явился Сабуро в дом богача. Пришел он открыто, не таясь, под большим зонтом. Удивился богач и обрадовался.
– Эге, поглядите-ка! – закричал он. – Наш мастер в искусстве подкрадываться явился под раскрытым зонтом! Вон, вон, стоит у входа! Как же он теперь на глазах у всех украдет сундуки с деньгами? Ха-ха-ха!
Слушает богач, как дождь стучит по зонту Сабуро, и заливается смехом.
А в это время Сабуро Битая Миска оставил свой зонт у входа и пробрался в дом сквозь незапертые ставни. И пока все слуги бока надрывали от смеха, подменил он палочки для зажигания огня флейтами, а вместо кремней положил барабанчики. Потом в чашку, где был налит чай для богача, подмешал он снотворного зелья из своей битой миски и стал ждать, что дальше будет.
Вскоре богач выпил свой чай и вдруг почувствовал неладное! Глаза не смотрят, голова тяжелая! Завопил он из последних сил:
– Это проделки Сабуро! Здесь Сабуро! Зажигайте скорее огни, несите сюда фонари!
Слуги, служанки – все бросились зажигать огни. Поднялся страшный шум. Флейты пищат: «пи-ро-ро! пи-ро-ро!» Барабанчики гудят: «дон-дон! дон-дон-дон!»
Богач в ярость пришел, вопит:
– Дураки, огня, огня!
А слуги совсем одурели с перепугу. Им в суматохе слышится:
– Сундуки на коня!
Они и давай сундуки с деньгами навьючивать на коней.
Увидел это Сабуро Битая Миска и сказал:
– Вот теперь все в порядке.
И потихоньку он отвел коней с сундуками к князю.
Но не остался Сабуро на княжеской службе. Отправился он по свету искать такое место, где бы его искусство незаметно подкрадываться могло принести настоящую пользу.
Перевод В. Марковой.
ЧЕРНОЕ ПОЛОТЕНЦЕ
В старину это было, в далекую старину. Как-то раз под вечер постучался нищий паломник в ворота большого дома. Попросил пустить его на ночлег. А хозяином того дома был староста {53} , первый на деревне богач. Известно, кошка и староста без добычи не остаются.
53
Во главе деревни в феодальной Японии стоял староста. Он заправлял всеми делами в деревне и следил за тем, чтобы вовремя выполнялись все повинности.
Хозяйка в ту пору сидела за ткацким станом. Прогнала она паломника с бранью: уходи, бродяга, куда сам знаешь!
Ничего не сказал паломник и тихо побрел прочь.
А на самой околице стояла кособокая халупка, крытая тростником. Постучал паломник в дверь. Медленно, медленно, еле волоча ноги, вышли к нему навстречу из дверей старик со старухой и говорят, опечаленные:
– Не обессудь нас, горько нам отпускать тебя с пустыми руками, но сам видишь, как мы бедны. Нет у нас в доме ни зернышка риса, ни лишней одежонки…
– Не тревожьтесь, ничего мне не надо, только пустите меня переночевать. Лягу я на голом полу, а голову положу на край очага…
– Ну что ж, коли так, милости просим, – приветливо отвечают старики. Провели они гостя в свою тесную хижину.
Говорит паломник старухе:
– Прости, что докучаю тебе, но наполни водой свой самый большой котелок и повесь над очагом.
Послушалась старуха. Когда закипела в котелке вода, достал тогда паломник из своей монашеской сумы горсточку риса и стал сыпать в воду по зернышку.
Вдруг – что за диво – котелок до краев наполнился рисом, белым, как утренний снег, мягким и рассыпчатым…
То-то обрадовались старики! Совестно им было, что гость хозяев угощает, но под конец сдались они на его уговоры и поели досыта. Не часто случалось старикам отведать белого риса.
Только кончили они втроем ужинать, как отворилась дверь на кухне и в дом весело вбежала дочка стариков о-Коно. Была она девушка хорошая и душевная, но собой черна и дурна, все лицо в рябинах, гладкого места нет.
О-Коно прислуживала в доме у старосты, и ей частенько позволяли относить отцу с матерью, что она со дна котлов и чашек наскребет.
Вот и нынче вечером принесла она полную миску с верхом бурого пригорелого риса, а старики говорят ей с довольной улыбкой:
– О-Коно, доченька о-Коно, сегодня мы сыты: наш гость угостил нас на славу.
Застыдилась о-Коно, услышав это, закраснелась вся и стала благодарить гостя.
А старик со старухой сетуют:
– Ах, горе, горе, добрая у нас дочка, да только сам видишь, собой нехороша… При нашей-то бедности где найти ей жениха! А ведь так бы хотелось, уж она у нас на возрасте.
– Это небольшая беда! – отвечает паломник. – Не печальтесь, я вам помогу.
Вынул он из рукава черное-черное полотенце.
– На, девушка, возьми! Станешь мыться в чане {54} , потри этим полотенцем лицо.
Вернулась о-Коно к своим хозяевам и согрела воду для вечернего купанья.
Первым в чан полез сам хозяин, потом все его семейные по очереди, а дочка стариков окунулась, как всегда, самой последней. Взяла она черное полотенце и с опаской легонько потерла свои щеки. Но что это? Шершавая кожа стала вдруг мягкой и нежной, словно шелк. Шею потерла, шея стала гладкой-гладкой…
54
Станешь мыться в чане… – В японской деревне, согласно старинному обычаю, каждый вечер купаются в чане или котле с горячей водой. Обычно вода нагревается лишь один раз для всей семьи.
Страх взял девушку, выскочила она не помня себя из чана и побежала к зеркалу. Смотрит: все рябины сошли с лица, сияет оно нежной белизной. Стала о-Коно красавицей, каких мало.
Увидела это чудо жена старосты и приступила к девушке с допросом: как, да что, да почему.
Рассказала о-Коно все, как было.
Захотелось хозяйке испытать на себе чудесную силу полотенца. Попросила она его в долг, один раз потереться.
На другой вечер залезла жена старосты в чан последней, чего отроду с ней не случалось, и давай тереть лицо полотенцем. Стало оно гладким и нежным. Потом руки потерла. Сделались руки мягкими и белыми, словно свежие рисовые лепешки.
Обрадовалась хозяйка, трет себя полотенцем с головы до ног. Насилу-то, насилу, решилась она вылезти из чана, приговаривая:
– Ну, хватит! Уф, устала! Зато теперь меня и не узнаешь, такой я стала красавицей.
Но не тут-то было! Ее белые-белые ноги и белая-белая спина словно приросли к чану.
Как ни билась жена старосты, сколько ни старалась, а так и не смогла отлепиться. Завопила она во весь голос.
Прибежала о-Коно, схватила хозяйку за руки, хочет вытащить ее из чана, да не может.