Чтение онлайн

Владиславова, принявшаяся было снова за дело, паки остановилась.

– Так-так-так, – сказала она задумчиво. – Ну, неудивительно: чем безобразнее предмет, тем ему он более притягателен. Все здесь, матушка, заметили, что Великий князь Петр Федорович предпочитает некрасивых девиц.

– Сия принцесса Курляндская, – заметила Екатерина, – должно быть, вовсе неглупа в свои двадцать пять лет. Я, Никитична, проследила за ее поведением. Она на удивление вкрадчива, и ум ее заставляет забыть, что у нее есть что-то неприятное в наружности – особенно когда она сидит. Принцесса говорит каждому токмо то, что тому приятно. Кроме того, я думаю, она имеет в глазах Великого князя немаловажное достоинство: она своего рода иностранная принцесса, следовательно, они разговаривают токмо по-немецки. Сие придает ей прелести в его глазах.

– Ах ты, Боже мой, прелестница! – съехидничала Никитична и положила руки в боки.

– Кстати, – вспомнила Екатерина, – в городе говорят, что она уже получила предложение от Петра Салтыкова.

Владиславова осуждающе покачала головой.

– Смотрите, какая скорая!

Екатерина, весело глянув на Никитичну, с долей иронии дополнила:

– Пусть Петр Салтыков и происходит из старинного рода, но сам дурен собой, я видела его: курнос, с вечно открытым ртом.

Великая княгиня пожала плечами.

– Но ведь и она не без изъяна. Между прочим, представь себе, какую картину видела я намедни… – начала Екатерина Алексеевна таким наигранно-трагическим тоном, что Никитична развела руками.

– Не пугайте меня, матушка. Чаю, ничего страшного?

Великая княгиня грустно рассмеялась.

– Обычное дело. Представь, во время обеда мой дорогой муж послал ей со своего стола свои любимые блюда.

– Да… Не было печали, да черти накачали, – покачала головой Никитична. – Чем же все закончится? – встревоженно посмотрела она на Екатерину.

Екатерина Алексеевна намеренно безразлично махнула рукой.

– Подобное увлечение у моего супруга не первое и не последнее. Посмотрим.

Посланник Фридриха, друг и советник матери Великой княгини, барон Аксель Мардефельд, прослуживши четверть века при русском дворе, был принужден уехать из России еще три года назад. Екатерине нравился сей умный и обходительный немец-дипломат. Сказанные им на прощанье слова о том, что она обязательно будет царствовать и вернет расположение России к Пруссии, прочно засели у нее в голове. Что ж, жизнь покажет… А пока из всей плеяды немцев, имевших доступ к императрице Елизавете, остался на своем месте токмо небезызвестный доктор Иван Иванович Лесток, коему императрица безусловно доверяла. Медикус Лесток в свое время оказался чуть ли не наипервейшим лицом в возведении дочери Петра Великого на престол: через него велись переговоры с французом Жаком де ла Шетарди и шведским посланником Эриком Нольккеном, он руководил действиями Елизаветы и влиял на приближенных цесаревны. По восшествии Елизаветы на престол Лесток стал одним из самых близких к ней лиц и пользовался большим влиянием на государственные дела. Вице-канцлер Бестужев, зная, какую роль удалось сыграть оному человеку при восшествии на трон дщери Великого Петра, первое время поддерживал с ним дружеские отношения. Позже между ними возникла вражда из-за явного пристрастия Лестока к Франции, от коей он тайно получал пенсию в пятнадцать тысяч ливров, и к Пруссии, откуда денег он от скупого Фридриха не получал, но по ходатайству коего император Карл Седьмой даровал Лестоку графское достоинство. Когда в 1745 году Бестужеву удалось перехватить тайную переписку Лестока и Шетарди, то последний в двадцать четыре часа был выслан из России, а медикус Лесток лишился прежнего влияния на императрицу, но из ее окружения его не удалили. Прошло еще два года. В ноябре вся столица вновь заговорила о Лестоке, директоре Медицинской канцелярии Ея Императорского Величества: после смерти супруги, скончавшейся пять лет назад, он наконец собрался жениться. Его избранницей стала красавица Мария Аврора фон Менгден, сестра Юлии Менгден, – любимицы бывшей императрицы Анны Леопольдовны.

Однажды морозным утром, войдя в покои Великой княгини, раскрасневшаяся с улицы камер-фрау Владиславова заявила:

– Вы слышали новость?

– Новость? Что-то неприятное? – спросила фрейлина Анна Гагарина.

– Отнюдь! Ужели свадьба может быть неприятностью?

– Тогда говори уже, Прасковья Никитична! – весело и нетерпеливо попросила Дарья Гагарина.

– Можете себе вообразить, лекарь императрицы, Лесток Иван Иванович, женится! Вы, Ваше Высочество, рассказывали, что он вас с того света вернул, когда вы заболели в первый год своего приезда.

– Мне казалось, что он в годах, под шестьдесят… – спросила с большим удивлением Великая княгиня.

– А вот женится! – подтвердила Владиславова. – Лучше спросите, кто у него в невестах.

Все нетерпеливо задергали ее за рукава.

– Говори скорей, не тяни!

– Умираю от любопытства, – простонала Анна Гагарина. – Чаю, не молоденькая же…

– Ее зовут… приготовьтесь, присядьте, – Никитична намеренно держала интригу.

Все замерли с полуоткрытыми ртами.

– Мария Менгден! – прошептала она наконец.

– Мария Менгден?!

– Сестра Юлии Менгден? Сосланной из-за Анны Леопольдовны? – воскликнула Екатерина, запомнившая сие имя и историю еще со времени своей тяжелой болезни. Девушки ничего о Юлии не слышали и уговорили Екатерину Алексеевну поведать о ней.

– Я ведаю токмо одно: императрица Анна Леопольдовна жить без нее не могла.

Все с удивлением переглянулись.

– Каково же им пришлось в разлуке? – спросила с состраданием княжна Дарья.

– Сказывают, Юлия умерла в прошлом году от чахотки. А Анна Леопольдовна со своей семьей живет в Сибири, родила еще детей, – ответила Екатерина Алексеевна.

– Ей легче, – заметила грустно Дарья, – а Юлия не смогла, стало быть, зачахла.

Все помолчали. Анна Гагарина, старшая среди них, попросила:

– Ваше Высочество, вас непременно пригласят на свадьбу. А вы нам потом расскажете про Аврору. Она ж молодая совсем, стало быть, на богатство Лестока позарилась.

– Иван Иванович, между прочим, выглядит еще орлом, – защитила его сестра Анны. – Сказывают, уж зело он богат!

Свадьба императорского лекаря и в самом деле была на редкость богатой. Пятидесятишестилетний статный, крепкий, с остатками былой красоты жених светился радостью: рядом с ним сидела невеста вдвое моложе его. На свадьбе присутствовала и сама императрица Елизавета Петровна, Большой и Малый дворы. Екатерина, несмотря на то, что он ее вынул из когтей смерти, придворного лекаря недолюбливала, через мать свою знала о его интригах и происках. Знала она его как человека, ухитрявшегося служить не одному, а сразу нескольким королям, имевшего баснословные вознаграждения. Она такожде знала, что подобная неразборчивость – чревата. Как говорят русские: сколько веревочке не виться, конец рано или поздно будет обнаружен. Так и случилось. На балу спустя два месяца после той знаменитой свадьбы Екатерина хотела подойти за советом к Лестоку, но тот уклонился от разговора с ней. Он был красен, глаза его блуждали, но Екатерине успел шепнуть, что ей не следует подходить к нему: за ним следят. Как выяснилось, на прошедшей неделе был арестован один француз, родственник Иоганна Лестока, и некий капитан Ингерманландского полка. Через два месяца подобная же участь постигла и самого Лестока. Он был арестован за новые интриги против канцлера Бестужева. Дело вел Александр Шувалов, старший брат всесильного сенатора Петра Ивановича Шувалова. Невзирая на особую приближенность к императрице и его перед ней заслуги, Лестока пытали в Тайной канцелярии. Он держался мужественно, никого не выдавал, чем удивлял и восхищал многих.

В середине декабря императрица приказала отправиться в Москву. Малый двор ехал день и ночь в большом открытом возке. Стоял мороз, у Великой княгини паки заболели зубы, которые мучали ее уже месяца четыре. И как она ни просила мужа закрыть возок, чтоб хоть как-то защититься от холодного ветра, он не согласился, понеже был занят разговором с камергером, князем Александром Юрьевичем Трубецким, сидевшим на передке. Трубецкой в основном рассказывал о последних событиях, связанных с заключенным в крепость графом Иоганном Лестоком, коего обвинили в том, что он взял десять тысяч рублев от прусского короля, дабы защищать его интересы, и отравил некоего Этингера, который мог свидетельствовать против него. В первые одиннадцать дней следствия подследственный не ел, пытаясь заморить себя голодом, но его все же заставили принимать пищу. Медикус Лесток уже несколько месяцев находился в тюрьме, и ему грозил смертный приговор или по меньшей мере Сибирь. Позже граф Кирилл Григорьевич Разумовский рассказывал, что государыня Елизавета Петровна рвала и метала: как она могла не замечать такого монстра в течение многих лет! Как можно после сего хоть сколько-нибудь доверять людям? Она никого не хотела видеть, в том числе своего последнего фаворита, Ивана Шувалова. У нее даже случилась истерика, прийти в себя ей не помогли даже знаменитые, изобретенные самим канцлером, «капли Бестужева». Тут же она велела поставить директором Медицинской коллегии Германа Бургава-Каау, тоже, как и Лесток, закончившего Лейденский университет. Выбор Елизаветы, по словам Трубецкого, пал на сего ученого мужа в большей степени потому, что она уважала его грудной чай, неизменно спасавший ее от простуды и кашля.

Обыкновенно предельно терпеливая, Екатерина Алексеевна на сей раз с трудом выдержала поездку до Царского Села, где уже находилась обогнавшая их императрица. Великая княгиня послала за Бургавом и просила вырвать ей зуб. Он поначалу не соглашался на сие, но Екатерина настаивала. Наконец он послал за ее хирургом, старым Гюйоном. Екатерина Алексеевна села на пол, ее держали – Бургав с одной стороны, Чоглоков – с другой, Гюйон же рвал зуб. В ту минуту, как он его наконец вырвал, глаза несчастной княгини, нос и рот превратились в фонтан: изо рта хлестала кровь, из носу и глаз – вода. Бургав отчитал Гюйиона: тот, удаляя зуб, умудрился оторвать кусок нижней челюсти. Императрица подошла к дверям комнаты Великой княгини в тот момент, когда сие происходило. На следующий день Екатерине сказали, что государыня расстроилась до слез. Великой княгине пришлось оставаться в своих комнатах не токмо из-за зуба: в один день у нее на лице высыпало множество прыщей. Она смертельно испугалась остаться угреватой. Бургав дал ей успокоительные средства и всякие лекарства, дабы согнать прыщи с лица. Камер-фрау Владиславова заботливо следила за ней, вовремя делала примочки. Весьма помогло тальковое масло, очистившее лицо княгини дней через десять. Когда через несколько дней выехали в Санкт-Петербург, императрица Елизавета строго наказала Екатерине Алексеевне ехать в закрытом возке.

Весной Петербург обезлюдел. Екатерина с интересом узнала, что множество оставшихся там лиц жили в Петербурге по обязанности, а не по желанию. Когда двор, побывав в Москве, возвращался в столицу, все придворные спешили брать отпуска на год, полгода или хоть на несколько недель, дабы еще остаться в Москве. Чиновники, сенаторы и прочие делали то же самое и, когда боялись не получить отпуска, пускали в ход настоящие или притворные болезни мужей, жен, отцов, матерей, братьев, детей или же деловые и неотложные хлопоты, – словом, требовалось несколько месяцев, прежде чем город и двор становились тем, чем были до отъезда. В отсутствие же двора петербургские улицы зарастали травой, понеже в городе почти не было карет. При таком положении вещей нельзя было рассчитывать на большое общество – особливо для Великокняжеской семьи, кою держали взаперти. Потому Чоглоков от скуки вздумал всех развлечь, приглашая ежедневно после обеда играть у него в придворных покоях, которые состояли из пяти небольших комнат. Он звал туда дежурных кавалеров, дам и Екатерину Бирон, принцессу Курляндскую.