Век воли не видать
Шрифт:
«Прохориил», – ответили ему, и рука перестала поддерживать числопутешественника.
Руки Павлины обвили шею, мягкие губы ткнулись в щеку.
– Милый!
Прохор рухнул обратно в шезлонг, дыша как после неистового бега.
Перед ним возник Даныбай, приблизил лицо, пристально всматриваясь в математика оценивающими глазами.
– Где был?
– Сколько я отсутствовал?
– Полтора часа.
Прохор замер.
– Не может быть! Я думал… минут пять…
– Где был? – повторил вопрос снайпер.
– В несусветной реальности. – Прохор начал успокаиваться. – Сейчас расскажу. Не поверишь, кто меня сп… – Прохор запнулся, покосившись на Павлину, чьи тёплые пальчики поглаживали плечо, – кто мне помог.
– Админ, – пошутил снайпер.
– Прохориил.
– Н-да, – качнул головой Даныбай. – Хоть стой, хоть падай.
– Кто это? – прошептала Павлина. – Друг?
– Ох, не уверен.
Прохор дотянулся до стакана с глюйсом, ощутив небывалую жажду. Дан был прав, но ведь нормальные люди не спасают своих врагов? Это делают только друзья?
Холодная струя нарктоника освежила глотку, но спутала мысли…
Попытайтесь упредить
Переехали в деревеньку Сосновый Бор, которая оказалась, по сути, хутором на семь дворов, странным образом выжившим во времена угасания деревенского уклада жизни на всей территории России.
Дядя Серафима Николай Кузьмич, потомственный лесник в четвёртом поколении, как он утверждал, оказался крепким стариком семидесяти лет с гаком. Принял он гостей радушно и отдал им в пользование большую часть своего просторного дома, разделённого на четыре комнаты. Себе он оставил самую маленькую спаленку слева от входа, сразу за сенями, а гости разместились в большой спальне и в светлице, где стоял старый диван, сохранившийся ещё со времён советской коллективизации. Опять же – по уверениям хозяина.
Жил старик один, поэтому особо извиняться Саблину за причиняемые неудобства не пришлось. Жена Николая Кузьмича умерла «от лихоманки» ещё в начале века, дети разъехались кто куда, и жил он один не меньше четверти века, крепкий, жилистый, длиннорукий, гладковыбритый, что для русской глубинки было редкостью. Волосы у него были чёрные, волнистые, с проседью, такими же чёрными, с проседью, были густые брови, из-под которых светились голубые глаза, не поблекшие от старости.
Прохора и Юстину «переносили» из машины в избу ночью: типа – «они сами вышли и сразу улеглись спать», поэтому старик ничего не знал об истинном положении вещей. Ему сказали только, что гости «больны немотой» и будут в основном лежать, на что Николай Кузьмич ответил:
– Да пусть отлёживаются. Могу травку какую-никакую дать для пользы организму, у меня много разного засушено.
В сенях хозяина действительно по стенам были развешаны пучки трав, в марле и без неё, и запах по всей избе стоял вкусный, цветочно-травяной.
– Травка – это хорошо, – согласился Данимир. – Нам бы что-нибудь укрепляющего и очищающего.
– Травяные сборы имеются, – огладил гладкий подбородок Николай Кузьмич, – очищающий на расторопше, для поддержания иммунитета и при слабости – на семи травах. Могу заварить, если надобно.
– Очень даже надобно, – обрадовалась Варвара. – Покажете – где что, мы сами заварим.
– Не, это я сам, тут порядок заварки нужен. Сёдня я дома, а завтреча на пару деньков в лес пойду, на дальнюю делянку, там просеку через бор хотят пробивать, для ЛЭП. Придётся вам без меня управляться.
– Управимся, – улыбнулась Варвара.
– У меня в погребе засолы стоят в бочках, грибочки там, капустка, ягодки, так вы пользуйтесь.
– Спасибо, Николай Кузьмич, в долгу не останемся.
– Да рази в долге дело. А вот за хлебом или чего ещё в райцентр надо ехать, в Бийск, или в Ягодный, посёлок тут недалече, верстах в двенадцати.
– Разберёмся, отец.
Серафим и Андрей уехали в тот же день, к вечеру, убедившись, что переселенцы устроены.
Лесник же действительно ранним утром оседлал свой квадроцикл, который ему выдали в лесничестве, и увёз собаку – сибирскую лайку Альму, которая представляла собой весь живой уголок лесника. Поскольку работа не оставляла ему много свободного времени, он домашнюю живность – корову, поросят, кур – и не заводил. Хотя за садовым участком ухаживал ревностно, сажал картошку, лук и репу.
Таким образом, на второй день после бегства из Бийска, а так оно и было на самом деле, Саблины и их подопечные остались одни, не считая Паши, который рьяно принялся исполнять обязанности охранника. Он обошёл хутор, осмотрел все подъезды к нему и к дому лесника, стоявшему на самом краю селения, почти в лесу, и принялся укреплять ветхий забор усадьбы, отгораживающий дом от улицы и от соснового, с редкими берёзами, леса.
О своём обещании навещать «брата» из сорок четвёртого превалитета Данимир помнил, но события не позволяли ему отвлекаться, и лишь наутро семнадцатого июля, после отъезда лесника, он наконец смог добраться до Даныбая Шаблюки.
«А я принял вас за серьёзных людей, – с деланым сожалением отозвался снайпер после того, как Данимир поздоровался. – Или что-то случилось?»
Саблин смутился и разозлился одновременно, понимая, что виноват.
«Разве мой братец не заходил?»
«Ты первый».
«У нас… форс-мажоры».
«В принципе я это понял, – подобрел снайпер, – так что не обижаюсь. У нас тоже не сладко, сидим ждём спасателей».
«Кого?»
«Миранда дозвонился до отца, тот послал подлодку, будет у нас через пять… нет, уже через четыре часа».
«Давай подробнее».
Даныбай, прогуливающийся в этот момент в шортах и расстёгнутой рубашке по нижней палубе отеля, удалился от пленэра вдоль борта одного из корпусов и рассказал о происходящих в отеле событиях.
«Слава богу, что у вас затишье, – вздохнул с облегчением Данимир. – Но ты прав, это ненадолго, Админы всё равно отреагируют на неудачу и пошлют новый десант. Я сейчас схожу к брату, и мы по очереди начнём дежурить с вами. Больше новостей нет?»
«Прохор ходил в Бездны».
«Да ну? Один? Не заблудился?»
«Его спас Прохориил».
Саблин не сразу сообразил, о ком идёт речь.
«Прохо… риил?! Девятьсот девяносто девятый?! Как это произошло?»
Даныбай поведал историю контакта Прохора-44 со своим «родственником» из числомира 22222.
«Ничего не понимаю, – признался Саблин. – Он что – следит за ним? Такие совпадения не бывают случайными. Прохориилу ваш Прохор зачем-то нужен».
«Этого я не знаю».
«Но каков братец у вашего Прохора! Как он мог согласиться на предательство? Сдать «родича»?! Что же ему пообещали, чем купили? Бессмертием?» Последнее мыслеслово Саблин окрасил в цвет брезгливости.