Чтение онлайн

Выросший и получивший образование в несложных и интуитивно понятных рамках советского материализма, Алексей всегда воспринимал новейшую французскую философию, выводившую бытие из глубины глубинных переживаний и человеческих чувств, как увлекательный, эстетически красивый и совершенный в методах познания умозрительный турнир, не забывая при этом, что её подлинная суть -- это субъективный идеализм, то есть последнее прибежище эксплуататорских классов. Однако прибежище столь очаровательное, что его соблазнам отдавались даже вполне прогрессивные деятели. "А что, если они вдруг они правы на самом деле?
– - думал Алексей.
– - Если человек действительно подобен богу и находится не на периферии, а в самом центре вселенной, и из его непознанной до поры человеческой сущности проистекают не только явления материального мира, но и времена? Вдруг прав физик Мах, в своё время раскритикованный Лениным, когда обращал внимание на то, что атомы, из которых сложена материя, собственной материи лишены напрочь и посему есть чистые знаки? А ведь на дне психической сущности человека -- также только слова и знаки! Если к началу войны наука ещё не успела раскрыть эти неведомые моему поколению законы, то это нисколько не означает, что подобных законов не существует. А в новом времени, в котором мы с Петровичем оказались, эти законы могут быть уже и вполне раскрыты. Как всё-таки хотелось бы поскорее очутиться в Москве, узнать, что произошло в мире за семьдесят лет! Увидеть открытия, машины, увидеть, возможно, настоящих новых людей -- а не эти странные рожи из районного пригорода..."

"И как же мне следует вести себя в этом новом мире? Затаится, стать скрытным, незаметным наблюдателем? Чтобы затем вернуться обратно в прошлое? Или нет -- остаться в этом новом времени насовсем, сделаться его активнейшим участником, прожить в нём всю предстоящую жизнь?"

В связи с последней мыслью Алексею вспомнилась фраза из Сартра, ядовито-красный заголовок свежей книжки которого в декабре 1940 года он разглядел в шкафу у Мориса Тореза в общежитии Коминтерна, куда по случаю небольшого предновогоднего застолья он был приглашен вместе с отцом. Тогда эту книжку он сумел выпросить на несколько дней. Сартр в "La Nausee" утверждал: quand on vit, il n'arrive rien. Да, он прав, этот язвительный и остроумный француз: пока просто живешь, ничего не происходит. Les decors changent, да и только. Чтобы что-то вокруг меня по-настоящему происходило, да и просто, чтобы текло время, необходимо действовать. Иметь цель, построить план. И работать, не покладая рук, во имя воплощения этого плана. Именно этим, пожалуй, он и займётся в Москве.

На затянувшемся безлюдном перегоне, в окружении подступающего к железной дороге со всех сторон чёрного леса, поезд набрал скорость сверх всякой меры, ведомой в довоенную эпоху. Ночной воздух громко свистел, цепляясь о выступающие части товарных вагонов, платформ и грузовых машин, закреплённых на них. Предвкушение скорой встречи с городом, покинутым в давно минувшую эпоху, будоражило и пьянило. "Родителей, скорее всего, уже нет. Друзья, если и живы, то сделались глубокими стариками. Кто знает, может быть, нет и моего дома, и пруда, нет привычных с детства 22-го и 28-го трамваев с зелёными и коричневыми лобовыми фонарями... Нет ничего! Но тогда как же мне быть? Чем заняться?"

В поисках ответа на эти вопросы, перебирая в памяти имена, адреса, названия учреждений и институтов, трамвайных маршрутов и станций метрополитена, должности и места работы знакомых отца и друзей матери по "Госэстраде", театральные афиши, названия прочитанных и заказанных им последним летом в Государственной библиотеке французских журналов и книг, он вдруг отчётливо и безапелляционно увидел и понял, чем именно ему предстоит заняться в первую очередь, какому наиболее существенному делу он должен будет посвятить себя. "Я должен найти женщину. Найти женщину, которая бы понимала меня и которой я бы мог посвятить хотя бы какую-то часть своей жизни. Не обязательно меня с нею должна объединить книжная, бульварная или какая иная любовь, пусть это будет просто чувство близости и доверия друг к другу. Да, обладание женщиной, которая хотя бы в чём-то меня поймёт, -- вот самый важный на сегодня рубеж моей жизни. И я не стесняюсь себе в этом признаваться, поскольку всё остальное -- работа, дела, общественное положение, бытовые хлопоты -- всё будет зависеть от этого, всё будет происходить из понимания меня моей женщиной. Успех и признание?
– - да, я добьюсь их, но они придут только после того, как я добьюсь от своей женщины ответной страсти, влюблю её в себя, подчиню своей воле, научу и заставлю разделить свои представления о мире. Теперь я всё решил. Я всё знаю. Et c'est ce qui dИsormais sera ma principate tБche a Moscou."

Сомнения ушли, в душе наступила ясность. Алексей почувствовал благодатное облегчение и устремил взор в тёмное небо над головой, в котором редкими огнями светились через просветы облаков далёкие звёзды. Захотелось чем-то прервать затянувшееся молчание:

– - Эх, узнать бы, который нынче час?

– - Не вопрос, командир, -- отозвался Петрович.
– - Извини, забыл предложить.

С этими словами он извлёк из кармана и протянул знакомые Алексею большие серебряные часы на ремешке нелепого бордового цвета.

– - Как это ты их?

– - Очень просто -- как и всё в марксизме. При твоем освобождении торгаш с рынка под руку подвернулся, а мне -- гранату бросать. Пришлось его отключить. Он, когда падал, -- выронил, ну а я подобрал. Точнее -- экспроприировал.

– - Правильно, Петрович. Часы нам пригодятся.

– - Тебе -- в первую очередь. Твой стиль.

– - Спасибо. Только вот ремешок придётся заменить. А я же, знаешь, даже пытался эти часы торговать, при мне их тот парень завёл и выставил время. Стало быть сейчас...
– - Алексей вгляделся в циферблат, на котором вполне различимо светились стрелки и отметки цифр.
– - Стало быть, сейчас у нас половина двенадцатого.

– - Уже седьмой час едем. Только в Москву ли?

Возникшая новая забота о местонахождении поезда приковала внимание и отвлекала от посторонних мыслей ровно до тех пор, пока состав не начал сильно тормозить под яркими прожекторами крупной узловой станции. Высунувшись из кузова, Алексей разглядел её название -- Бекасово.

Бекасово, Бекасово... Где же он мог слышать такое название?

– - Петрович, так это же Нарофоминск!
– - вдруг радостно крикнул он.
– - Видимо, мы спустились по какому-то кольцу на Киевскую дорогу.

– - Кольца на западе от Москвы перед войной не было. Неужели построили?

– - Выходит, что да. Теперь отсюда нам либо в столицу, либо на восток.

– - Не надо на восток, -- резонно ответствовал Здравый.

После почти часовой стоянки в Бекасово состав вновь тронулся, и вскоре наши путешественники получили возможность с радостной возбуждённостью прочитывать одно за другим с детства знакомые любому москвичу имена подмосковных дачных станций -- Дачная, Апрелевка, Переделкино... С каждой новой станцией становилось светлее от бесчисленных прожекторов, фонарей и ярко освещённых зданий. Мощной волной прибывал и усиливался гул до боли знакомого, родного и одновременно неведомого ночного города.

Как он встретит, каким окажется, какие приключения и события ждут их теперь в его бесконечных и таинственных пространствах?

Глава третья

Со дна

Когда товарный состав надолго остановился возле Очаково, Петрович высказал резонное предположение о том, что теперь состав либо подадут на сортировочную станцию, где он сразу же попадёт под контроль вооружённых вохровцев, либо его погонят по московскому кольцу куда-то дальше. Поскольку оба варианта не годились, было принято решение немедленно выгружаться. Алексей заметил, что на до войны станция Очаково числилась в Подмосковье, то есть за административной границей советской столицы. И хотя, как было совершенно очевидно, за прошедшее время Москва значительно раздвинула свои пределы, проводить рекогносцировку и начинать новый этап пути было сподручнее с тихой малозаметной станции, нежели с шумного и опасного Киевского вокзала, окрестности которого в свое время пользовались не менее дурной славой, чем Марьина Роща, Зацепа или Калитники.

Тем более что проблем, вставших перед разведчиками в полный рост и требующих немедленного разрешения, накопилось немало. Во-первых, нужно было предельно ясно разузнать, в стране с каким всё-таки строем и порядками они оказались. Необходимо было раздобыть одежду, чтобы не выделяться из толпы. Хорошо было бы завести также и какие-нибудь документы. Далее -- требовалось как можно скорее научиться пользоваться современными техническими устройствами, чтобы больше не попадать в неприятности, подобные тем, которые вызвал неожиданный звонок радиотелефона на рыночной площади. Также обязательно нужно было помыться, раздобыть продовольствие и обрести какой-нибудь кров. И не просто сделать это в разовом порядке, а обеспечить своё выживание в течение определённого времени, необходимого для разбора и выправления ситуации. Было бы неплохо, наконец, разыскать оставшихся в живых родственников и сослуживцев, чтобы, опираясь на их помощь, предпринять попытку подтвердить и восстановить свои имена и, быть может, поведать окружающим о своём невероятном воскрешении.

Впрочем, вероятно, рассказывать кому-либо о себе всю правду как раз и не стоило бы -- в отсутствии решающих доказательств их история легко могла быть истолкована как откровение умалишённых с последующим неизбежным затворением в психдом. Такой вариант не исключался, хотя в него, по правде говоря, пока что верилось с трудом. Слишком уж фантастически радостным было ощущение возродившейся жизни, слишком важной и необходимой для всех людей, для всего человечества представлялась их история, чтобы они могли допустить возможность по дурости оказаться за решёткой или в какой-нибудь медицинской лаборатории.