Чтение онлайн

– - Князем удельным, Алексей, князем удельным себя вижу. А ты -- становись царем московским и всея Руси!

– - Шутишь?

– - А с чего ты решил, что шучу? У человека, если он живёт, должны быть большие цели. До войны мы с тобой что-то строили, поднимали мировую революцию. Я, кстати, мировую революцию всегда понимал не как штурм Зимнего одновременно на всех континентах, а как вселенского масштаба переворот, который принесёт людям новую осмысленную жизнь. Когда человеку не придётся горбится у станка или за конторкой, когда работу за него будет делать машина, а он -- станет творцом и владыкой мира. И я думаю, что все из нас тогда что-то подобное впереди себя видели и ощущали. А иначе -- кто бы пошёл на такие жертвы, терпел бы, мучился, ждал?

– - Всё правильно говоришь, только вот где она -- эта новая жизнь? Если страна вернулась в капитализм, вернулась в строй, исторически предшествующий даже нашему с тобой несовершенному социализму -- то, стало быть, с новым миром неудача вышла? И если переход в новый мир сорвался даже в нашей стране, которая для него сделала больше всех остальных вместе взятых, то, скорее всего, он не состоялся и в других странах... Ведь могла же быть ошибка в теории Маркса, о которой писали не только белоэмигранты, но и именитые европейские учёные -- я же сам в закрытом фонде их читал... Или, скажем, машины, которые должны были сделать человека свободным, не удалось построить. Тогда возврат к эксплуатации становится понятным. И Советский Союз распался, поскольку не стало общей идеи, а эксплуатировать и наживаться можно и поодиночке. Всё это так. Но ведь если нет и уже не будет новой жизни -- кому и зачем мы здесь нужны?

– - Себе вот и нужны. Ты, Алексей, прости меня, но ты явно с чтением Энгельса перестарался, который всё буквально хотел обобществить, и теперь не находишь себя вне общества. В то время как товарищ Ленин учил смотреть на вещи диалектически. С тем, с прежним нашим обществом, мы были вместе и заедино. Поменялась историческая эпоха, общество стало другим -- что ж, будем же и мы теперь от него отдельно! Но при этом останемся собой, Алексей, собой останемся, сохраним наши мысли, наши мечты, нашу энергию -- вот что главное! А уж как сохраним -- то следующий вопрос. Сейчас главная наша задача -- выжить. И выжить не в этой вонючей дыре, а в нашей с тобой обожаемой столице! Ты когда последний раз обедал в "Метрополе"?

– - Я в "Националь" обычно ходил по случаю стипендии. В кафетерий при ресторане. И не обедать, а так... кофейку попить. Курить ещё там было приятно -- в мягком кресле и с видом на Кремль. Глядишь -кого из артистов или писателей за тем же занятием встретишь.

– - Всё ясно. А вот я, не поверишь, в оба места ни разу не заглядывал. На зарплату вроде бы не жаловался, да и премии постоянно шли -- а вот времени не хватало! Работали мы не за страх, а за совесть, бывало, ночевали на работе, чтоб очередной радиопередатчик для нелегала в Испанию или Германию изготовить в срок. Или фугасное устройство, встроенное в золотые царские часы фирмы "Павел Буре". Выставишь время определённым образом, повернёшь заводную голову -- и пошёл взрыватель секунды считать. Может слышал -- такой вот игрушкой наш шеф в своё время собственноручно прикончил Коновальца.

– - Главу украинских националистов?

– - Да, того самого. В Роттердаме... Но с той истории наши спецсредства стали во много раз точней и совершенней. Именно поэтому я ни разу не смог пообедать в "Метрополе". А теперь -- должен. И ты -- тоже должен. Мы с тобой не только "Метрополя", но и многое ещё чего заслужили.

– - Петрович, я твои заслуги знаю. Но заслуги лично мои -- они ведь пока что минимальны, я же толком-то даже и не успел поработать. И на войне, ты тоже знаешь -- в вечном резерве, ни одного дела. Да и война-то основная, как сейчас выясняется, была уже после того, как мы с тобой пропали. Так что ты уж не обижайся, но лично мне кажется, что пока нам рано говорить о каких-то особых правах.

– - Нет, Алексей, не рано. И не строй из себя идейного комсомольца, мы ж не на митинге. Ведь если мы с тобой, мечтавшие о новой прекрасной жизни и не щадившие для того, чтобы она наступила, ни себя и ни остальных... собиравшиеся горы двигать и континенты... если мы с тобой -- последние из поколения, на которое когда-то со страхом или надеждой взирал целый мир, вдруг сегодня скромно промолчим, со всем, что видим вокруг, согласимся, растворимся без следа в этом гигантском городе, в этой непонятной стране с орлами и красными знамёнами на плакатах, если сделаемся незаметными винтиками -- то кто же мы тогда?

– - Ты хочешь сказать -- тогда мы мещане?

– - Вот именно. А я лучше удавлюсь, чем сделаюсь мещанином. И ты, Алексей, я знаю, хоть человек культурный и благоустроенный, но в душе -- такой же. Или как?

– - Такой же, Петрович. Ты прав, нам надо куда-то выбиваться, иначе -- сдадут в паноптикум. Только вот как выбиваться?

– - Как? А вот это уже другой разговор. Для начала нам не помешало бы переехать отсюда в более приличное место. Потом -- нужны деньги, ведь мы же теперь -- при капитализме, так? Про документы я не говорю, это даже не вопрос, с их поиска всё и начнём. А дальше -- будем осваивать и использовать наши существенные преимущества.

– - Какие именно?

– - Первое и важнейшее -- за нами нет никаких следов. Ни бумаг, ни отпечатков пальцев. Второе -- мы можем знать нечто, что сегодня не знает никто. И так далее.

– - Хм, с твоим первым преимуществом -- в грабители, что ли, подаваться? Что там возможно ещё -- дипломатия, разведка, финансы?

– - А разве этого мало?

– - Нам, двоим голодным, хватит. Но во всех этих сферах придётся служить -- а кому служить? Служить власти? Народу? Но мы не знаем пока ни тех и ни других.

– - Узнаем, я надеюсь.

– - А как будем узнавать?

– - Ты прав, -- помолчав, ответил Здравый.
– - Это и есть самое сложное. Но безвыходных ситуаций не бывает, и это нам тоже хорошо известно. Только прежде чем мы всем этим займёмся, прежде чем начнём сказку делать былью, попробуем воспользоваться положенным нам по праву.

– - Ты о чём?

– - Да вот, мысль одна занятная появилась. Смотри: в ноябре сорок первого, когда эвакуировали Москву, был приказ о создании трёх независимых разведывательно-диверсионных сетей. Я входил в группу, которая для одной из них обеспечивала закладку тайников -- наверное, догадываешься, с чем. Даже вблизи дачи Сталина копали. Я участвовал в семи или восьми закладках. Одну из них, очень серьёзную, мы оставили в лесу на верхнем бьефе Рублёвской водокачки, на территории нового совнаркомовского санатория -- Москву ведь и наши, и немцы могли, в случае чего, затопить, поэтому место выбирали повыше, куда вода точно не дойдёт. Так вот, эта закладка, я уверен, должна оставаться невскрытой -- санаторий при мне эвакуировали, а местных туда на выстрел не подпускали. И поэтому, думаю, нам с тобой предстоит её извлечь.

– - Там оружие?

– - Не только. Документы, довольно много денег, рация, кое-какая одежда... Для начала хватит.

– - Документы печатями сорок первого года, я думаю, сразу отнесём в музей. Да и деньги вместе с ними. Там же должны быть рейхсмарки, кому они теперь нужны?

– - Недооцениваешь ты своих коллег! Кроме рейхсмарок, были суммы в британских фунтах и североамериканских долларах. А на случай, если и те не сработают, -- немного золотых червонцев из Гохрана.

– - Червонцы -- это другое дело, -- согласился Алексей.
– - С ними всегда можно стартовать. Но где гарантия, что тайник до сих пор нас дожидается?

Петрович провёл рукой по лбу, разглаживая волосы, и приглушённым голосом ответил:

– - Гарантия, Лёша, в том, что мой напарник по закладке в тот же день героически погиб. А я, как видишь -- остался.

– - Что же произошло?

– - Хорошо, рассказываю. Закладывали мы тайник ночью для лучшей конспирации. Аккуратно сняли снег, потом немецкой мотопилой резали мёрзлый дёрн на кирпичи, чтобы затем так же уложить, и по весне не было бы следов. Даже лишнюю землю -- в мешки, и с собой. Тайник был одним из последних, предназначался на случай длительного оставления столицы и должен был ждать до тепла... Когда цепь мотопилы затупилась и больше не могла резать землю, долбили грунт ломом и топорами. Заложили цинковый контейнер, вернули всё в божеский вид. С рассветом возвращаемся в штаб нашей дивизии на стадионе "Динамо" -- и вдруг замкомандира батальона видит Фёдора и отправляет его вместо себя командовать группой бойцов, отбывающих в Дмитров на усиление бронепоезда НКВД. Никто не предполагал, что в тот день по Яхромскому мосту через канал прорвётся колонна фашистских танков. А у нас, как ты знаешь, с конца ноября кругом подготовка к контрнаступлению, прикрытия нет, свежая ударная армия застряла где-то на марше, и этому бронепоезду, который по случаю там оказался, приходится в одиночку вступать в бой. Из радиоперехвата потом узнали, что из-за плотности огня немцы приняли тот бронепоезд за артиллерийский полк и, потеряв более двадцати танков, больше за канал не совались. Да и наши позднее к мосту пробрались и взорвали его ко всем чертям. А иначе бы -- взяли немцы Дмитров, как пить дать, через день тогда они в Загорске, ещё через сутки -- обошли бы Москву с востока, и тогда хана всему нашему контрнаступлению под столицей! Ну а Федя -- Федя из того боя уже не вернулся, и отчёта о закладке тайника написать не сумел. Так-то вот, товарищ лейтенант. Я тоже бумаг не оставил, поскольку в случае сдачи Москвы должен был перейти на нелегальное положение и организовать диверсионную группу. Тайник был моим, и я предпочёл до поры никому о нем не сообщать. Поэтому думаю, что он до сих пор меня дожидается.