Чтение онлайн

Я поймал себя на том, что рассказ Тропецкого не просто увлёкает, но и возвращает мои мысли к России. Я снова ощущал себя на родной земле, совершенно забыв, что отделён от неё тысячами километров и чудовищной войной.

Между тем Тропецкий продолжал удивлять.

– - Полученные от французского правительства ценные бумаги были сведены в особый фонд, который затем передали на хранение в швейцарский филиал Caisse des Depots. Правда, когда в четырнадцатом началась заваруха, фонд от греха подальше перевели в филиал швейцарского госбанка в Лозанне. Но самое интересное в том, что Николай II, по первоначалию оформив фонд, разумеется, на собственное имя, вскоре отдал его в управление группе успешных промышленников, которым он благоволил. Предводительствовал там небезызвестный тебе, я думаю, господин Второв, и в группе той не было ни иноземцев, ни старообрядцев, которых в окружении царя не терпели и за глаза считали тайными иудеями. Так вот, тогда у Второва со товарищи сразу же дела пошли в гору -- сначала повыгоняли иностранцев с нефтяной биржи, потом большую часть промыслов прибрали и перевели на Нобеля Эммануила, у которого был русский паспорт и которому царь лично благоволил. Ну а затем начали строить новейшие заводы на уровне "Сименса" -- "Сименс" бы удавился, но ни за что не стал бы строить у нас то, что едва успел запустить в Германии, а эти ребята -- делали всё это легко и быстро. Электротехника всякая, химия, особая военная металлургия, передовые сплавы... Я до сих пор не перестаю поражаться, насколько гениальным и благородным было это решение нашего царя -- отдать деньги в руки тех, кто действительно умеет их приумножать, а не только жрать икру с шампанским и таскать актрис МХТ по номерам...

– - Особенно если учесть, Герман, что теперь эти деньги достались тебе, -- не мог я удержаться, чтобы не ввернуть шпильку.
– - Если бы вклад остался записан на царя Николая, то, боюсь, ты бы прозябал на чердаке в пролетарском парижском предместье, а деньгами вовсю бы пользовались его европейские родственнички.

– - Зря ты ёрничаешь -- неужели у меня нет права по чести оценить чужой поступок? Фабриканта Второва, которого царь назначил управляющим, все в голос называли "русским Рокфеллером" и прочили его начинаниям грандиозное будущее. Думаю, там было ещё много тайн, о которых мы никогда не узнаем. Кстати -- обрати внимание: Николай Второй и Николай Второв даже пишутся почти одинаково, так что если что -- можно сослаться на каллиграфическую ошибку, сечёшь?.. Мне иногда кажется, что и без высших сил тут не обошлось...

– - Всё может быть, -- поспешил я согласиться.
– - А как же затем наш "рокфеллер" распорядился царскими сокровищами?

– - А никак! В восемнадцатом он погиб -- якобы его застрелил из револьвера какой-то сумасшедший студент, которому не хватало денег на билет в Тифлис. И это при том, что Второв был буквально обласкан советской властью: большевики у него не только ничего не отобрали, но незадолго до своей гибели он даже с подачи Ленина открыл в красной Москве фондовую биржу.

– - Ты шутишь? Я помню Москву в восемнадцатом -- какие к чёрту там были биржи?

– - Это была закрытая биржа для иностранцев. Под его имя и авторитет на этой бирже иностранные собственники, прежде всего немцы, с которыми у нас тогда, после Бреста, были мир и дружба, имели возможность за несколько месяцев до национализации продать свои акции в русских предприятиях.

– - Ты хочешь сказать, что Второв оплачивал за большевиков их беззакония?

– - Не упрощай, Герман, ты же умный человек! Вся непримиримость Советов выплёскивалась на доморощенных буржуев, а сильно ссорится с иностранцами они по ряду вполне понятных причин не желали. Думаю, что у Ленина со Второвым была договорённость -- наш "рокфеллер" помогает большевикам избежать международной изоляции, а в обмен на это советская власть выдаёт ему что-то вроде мандата на управление всем российским хозяйством.

– - Я бы не согласился такой мандат принять.

– - Перед Второвым, думаю, не стояло выбора -- соглашаться или не соглашаться. Если не согласишься -- в лучшем случае удерёшь за границу, но при этом потеряешь всё, что построил в России и, что значительно хуже, -- всё, что задумывал и хотел совершить. А планы у него были феноменальные -- в такой-то стране, с таким народом -- ведь горы можно свернуть! Ну а коль согласишься -- думаю, на этот случай у Второва имелась надежда, что советская власть -- а ведь в ней, помимо горлопанов, Платон, были и весьма неглупые люди!
– - так вот, могла быть надежда, что новая власть предоставит ему больше возможностей, чем при прежнем строе.

– - И тогда бы лавры русской индустриализации достались не Куйбышеву с Орджоникидзе, а Второву?

– - Вполне. Да и страна могла и должна была сделаться другой. И пили бы мы с тобой пиво сегодня не в Берлине, а где-нибудь в неузнаваемом Петрограде... Только не считай, что я распускаю слюни. Той страны уже нет, точка! Из-за твоих замечаний мы зациклились на Второве, а вопрос ведь не в нём, а в том, что России-то нашей с тобой уже нет!

– - Это не новость для меня.

– - Не новость! Не лукавь, я знаю -- ты со своими друзьями-евразийцами продолжаешь считать, что Советы -- это продолжение России, а это совершеннейшая неправда! Россия, может быть, и существует, только от нас она отреклась, а её народ -- изгнал нас и проклял. Даже если отдельные её представители, Платон, и нуждаются пока в твоих услугах и даже готовы за них что-то обещать и давать награды -- это ещё ни о чём не говорит. России и русского народа нет, о них нужно забыть раз и навсегда!

Я был сильно удивлён таким неожиданным поворотом и сменой тона моего собеседника. Впрочем, это мог быть просто нервный срыв, и я решил не обращать внимание.

– - Что-то тебя в сторону увело, -- посетовал я, изображая циничное равнодушие к его эмоциональному порыву.
– - Давай-ка лучше о деньгах. Сколько, по-твоему, может стоить этот фонд?

– - По номиналу где-то двести пятьдесят миллионов золотых франков или сорок-пятьдесят миллионов долларов. Но эти суммы ни о чём не говорят. Реальная стоимость фонда выше в десятки, а то и в сотни раз, Если её вообще возможно оценить -- ведь лежащие там бумажки уже сегодня позволяют властвовать едва ли над половиной мира, а скоро -- и над всем миром.

– - А как такое может быть? Ты не ошибаешься?

– - Возможно, но только ошибки, боюсь, здесь могут быть лишь в меньшую сторону. Ведь учреждение фонда удивительно совпало с грандиозным финансовым ростом. Скромные на первый взгляд бумаги, которые были положены в фонд, сегодня представлены, насколько я помню, акциями Banque de France, Банка Англии, крупнейших колониальных банков, знаменитого Городского банка Нью-Йорка, обществ вроде "Кун и Лёб" -- всего не пересказать. От них тянутся нити к тысячам и миллионам других банков и компаний. Если правильно распутывать этот клубок, то ниточки приведут к таким тузам, как Гугенхаймы, Дюпоны, Морганы, Ротшильды... Конечно, я не имею в виду, что теперь к ним ко всем можно вламываться в особняки и, потрясая векселями, диктовать свою волю. Но вот грамотно воздействовать на решения финансовых воротил -- это вполне реально.

– - Может быть. Только боюсь, что когда ты придёшь к Ротшильду, то он не согласится с твоими доводами и объяснит, что заработал свои капиталы значительно раньше всей нашей истории.

– - Не волнуйся, все они отлично знают, что раньше они успели заработать лишь мизерную часть своего состояния! Невиданный никогда прежде мировой финансовый рост начался в конце XIX века -- как раз, когда во Францию вернулись тамплиерские сундуки. Как иначе объяснить, что эта страна из аграрной, с несовершенной и безнадёжно устаревшей промышленностью -- которая, кстати, даже накануне войны нынешней так и не смогла приблизиться к германской, -- вдруг в одночасье сделалась мировой финансовой державой? А следом за ней -- никому не известная Америка? Так что все, все, кто схожим образом фантастически обогатился за последние полвека, должны быть благодарны этим сундукам...

– - Ты хочешь, чтобы я тоже воспылал благодарностью? Увы, привилегия фантастического обогащения меня не посетила.

– - Я о другом, -- с прежней серьёзностью продолжал Тропецкий, не распознав издёвки.
– - Вот ты не голодаешь и имеешь над головой кров -- а разве это всё, чего ты достоин? Ты расшаркиваешься перед любым гестаповцем, ты боишься немецкого начальства, ты не знаешь будущего, а почему? Потому, что у тебя, у человека отнюдь не бедного, нет власти. Деньги сами по себе обеспечивают лишь жалкую иллюзию власти, но не власть как таковую. Власть дают только очень, очень большие деньги. И именно такие деньги сегодня, не смейся, имеются у меня.

Сказать, что рассказ Тропецкого заинтересовал меня и взбудоражил -- ничего не сказать. Внутри меня одновременно вскипали и боролись между собой целых три чувства -- недоверия, которое проистекало не столько от услышанного, сколько от моей не очень-то большой к Тропецкому привязанности, а также чувство восторга и чувство зависти. Ведь если сообщённое им хотя бы даже на один процент являлось правдой, то возникал законный вопрос -- почему подобное сокровище не попало в распоряжение государственных организаций, причём неважно -- советских или иностранных, или почему оно не в руках более достойных людей.