Чтение онлайн

– - Англию, положим, ещё можно будет дожать, но вот Америку -- вряд ли, -- я специально озвучил первое же пришедшее на ум возражение, чтобы иметь возможность лучше осмыслить оферту, поступившую в мой адрес.

– - Да, Америку завоевать нельзя, -- согласился Тропецкий.
– - Но, раздавив Англию, мы уничтожим форпост их совместного капитала, нависающий над Европой и Азией. Запертая и заблокированная с моря на своём нелепом континенте Америка погрузится в провинциальность и скоро издохнет.

– - А новый союз Германии с Россией -- насколько он может оказаться долговечным?

– - Я полагаю, что Германия, воспользовавшись ресурсами России для разгрома англосаксов, со временем тихо её поглотит и переварит. Без брани и крови, до самых дальневосточных рубежей, всю без остатка. Ведь русские даже если и умеют, то они всё равно не хотят играть в современные игры, связанные с преумножением богатства. Цивилизация страны, в которой мы с тобой родились, -- это затянувшийся сон византийства, она слишком благородна и старомодна, и потому безнадёжно устарела. Большевики, правда, решили её немного подправить и осовременить -- но из этой затеи, я твёрдо знаю, ничего не выйдет.

– - Однако здесь всерьёз рассчитывают разделаться с Россией до начала зимы. Вермахт продвигается очень быстро. Я боюсь, что до тех пор, пока на восточном фронте всё идёт как по маслу, здесь никто не будет обсуждать возможность остановки войны и каких-либо новых союзов с Москвой.

– - Я вижу, ты хорошо обработан берлинским радио. Но моя информация -- верней. На самом деле на восточном фронте не всё так просто. Потери вермахта и союзных Германии войск превышают любые мыслимые пределы. И самое главное -- мы знаем, что наиболее умные люди в руководстве Рейха совершенно не разделяют мнения фюрера о скорой победе.

– - Тебе из Парижа лучше видать?

– - А почему бы и нет? Мой друг, небезызвестный тебе доктор Залманов, пользующий генералов вермахта и гестапо, очень хорошо осведомлён об их подлинных настроениях. До того осведомлён, что не побоялся публично заявить, что "нападение на Россию удалось бы в том случае, если бы оно было поддержано более высокой моралью". И всё ему сошло с рук.

– - Залманов по-прежнему в Париже? Но оттуда же выселили всех евреев!

– - Главный парижский эсэсовец заявил Залманову, что он лично решает, кто в у него в Париже еврей, а кто -- нет. Доктору абсолютно ничего не угрожает, и если тебе нужно подлечиться водами, я договорюсь с ним и организую пару-тройку курсов. Кстати -- мы с тобой коль скоро залезли столь глубоко в финансы, тоже, очевидно, вскорости будем считаться у нацистов евреями. Но в нашем положении подобное не страшно, наплевать! Так что вот так, мой дорогой друг, -- я всё тебе выложил и рассказал, так что теперь твоя очередь -- анализировать и принимать единственно верное решение.

– - Пожалуй, я готов подумать... Не могу ведать, насколько все эти планы способны сбыться, но если тем самым я хотя бы помогу остановить пролитие русской крови -- то я к твоим услугам.

– - Ишь, гуманист какой! Но тогда тебе есть резон поспешить, поскольку, гляди, с нашей подачи фюрер подобреет и отыграет назад ещё и по еврейскому вопросу -- ведь ты же его тоже имеешь в виду, я угадал? Только для меня, ты пойми, все подобные резоны пусты и бессмысленны. Благодарность толпы меня заботит не более чем её проклятие. В нашем внутреннем мире не должно быть посторонних, а все посторонние должны восприниматься частью неодушевлённой среды, вроде брёвен или камней, -- в мире ведь существуем только мы и наша жизнь. Уверен, ты в этом скоро сам убедишься.

Я не стал ничего отвечать и вынул из кармана портсигар. Раскрыв его, протянул Тропецкому:

– - Может закуришь?

Он в ответ замотал головой.

– - Курение вредит организму, а я хочу прожить долго. Сегодня, пока идёт война, большинство людей думают лишь о том, как бы выжить, и совершенно забывают о будущем. Моя же, а с сегодняшнего дня и твоя, Платон, сила состоит в том, что мы своё будущее знаем, и отныне чётко работаем только на него.

– - Охотно тебе верю, но от вредной привычки отказаться пока не готов, -- ответил я, улыбаясь.
– - Не станешь сильно ругаться на меня, если начну дымить?

– - Валяй. А пока ты травишь свой организм, я скажу тебе ещё вот о чём. Времени у нас очень мало. Мое разрешение на пребывание в Берлине истекает завтра вечером, поэтому у тебя есть только один день, чтобы выйти на нужных людей. Геринг и Гиммлер -- идея хорошая, эти личности в состоянии всё правильно понять и дать необходимые указания, но первым делом мне необходимо продлить моё разрешение. Ты сможешь связаться с ними завтра же?

– - Дай подумать, -- ответил я, провожая глазами тонкую голубую струйку дыма, поднимавшуюся к потолку.

– - Думай. Ну а я, чтобы не мешать тебе думать и не насыщать себя твоим ядом, пойду-ка подышу свежим воздухом!

Сказав эти слова, он с грохотом отодвинул стул, поднялся и нетвёрдой, раскачивающейся походкой двинулся в направлении выхода.

На какое-то время я остался один. Ресторан был почти пуст, кроме нашего столика в противоположном конце зала ужинала пожилая чета с молодым человеком в форме вермахта -- видимо, это были проводы на фронт. Когда Тропецкий проходил мимо них, они подняли бокалы -- наверное пили, как водится в подобных случаях, за здоровье и возвращение домой, и в этот момент я, никогда прежде не замечавший за собой дара предвидения, вдруг с абсолютной ясностью понял, что этот юноша домой не вернётся. С пугающей до мельчайших деталей ясностью я увидел, как его скрюченное тело догорает в заснеженной траншее, и мне стало страшно и безудержно больно от этого безошибочного знания.

Мне захотелось немедленно встать, подойти к ним и рассказать об этом роковом предвидении -- однако что могло быть глупее и безумнее подобного шага? "Знание будущего способно убить быстрее, чем само будущее," -- подумал я и тотчас же содрогнулся от мысли о том, что только что мне самому Тропецким была начертана дорога на собственный эшафот.

Конечно, я не мог быть столь наивным, чтобы принять план, предложенный мне Тропецким, за чистую монету. Даже если он не лгал насчет оставленного в нейтральной Швейцарии царского фонда, то разве можно было со здравым рассудком надеяться, что в эти ожесточённые дни, в разгар всемирной титанической битвы, в которую вовлечены миллионы и в которой на кон поставлены судьбы и жизни целых народов, два каких-то жалких пилигрима, вооружённых малоубедительной и фантастической для большинства непосвящённых версией о ключах к мировому богатству, развернут орудия и поменяют миропорядок? Не могло быть никаких сомнений, что вероятность даже не успеха, а хотя бы нашего выживания после обнародования соответствующей информации, клонилась к нулю.

Однако даже если нам поверят -- где гарантии того, что получив от нас минимальные установочные сведения, всё остальное германские асы шпионажа не сделают сами, а нас затем не пустят в расход или не поместят под вечный арест? С другой стороны, Тропецкий, заставляя меня предпринять в его интересах роковые шаги, возможно, держит в рукаве несколько козырных карт, которые должны спасти ему жизнь и сохранить свободу. Не исключено, что с каким-нибудь прицелом он прокроет и меня, однако гарантии в том нет. Если будет нужно -- то он, не задумываясь, перешагнёт через любой труп, в том числе и через мой, о чём он, собственно, только что и говорил. И именно так, скорее всего, и будет.

В этом случае, правда, меня не должны будут растоптать сразу: необходимость игры с Москвой, способная дать Тропецкому гарантии безопасности, выглядит похожей на правду и я в этом деле могу оказаться ему полезным. Но, с другой стороны, у немцев в России есть масса собственной проверенной агентуры и поэтому вряд ли в столь важном деле они положатся на человека, о связях которого с СССР в Берлине до сих пор не знала ни одна живая душа. Зато если по поводу тех связей у немцев возникнет хотя бы малейшее подозрение -- мне точно несдобровать. Итого, Платон, у тебя полнейший цугцванг -- что бы ты ни сделал, будет только хуже.