Чтение онлайн

— Да, туда, конечно. Но пока надо где-то здесь найти работу, я же не могу ехать совсем без денег.

— Пока ты будешь зарабатывать, хохлушка твоя за другого выйдет. Так что, гляди, — может, останешься насовсем в России?

— Нет, я в Украину хочу, в Дрогобыч. Там тепло, и люди там добрее.

— Ну, в Дрогобыч так в Дрогобыч! И в самом деле, нечего тебе по стройкам и рынкам шататься. Держи! — и Алексей протянул Фирику толстую пачку зелёных американских банкнот.

— Это — всё мне? — ошалело произнес таджик.

— Не совсем. Эти деньги мы изъяли у Лютова и будем считать, это зарплата твоя и твоих сгоревших товарищей. Поэтому сам разделишь и вышлешь их семьям. Договорились?

— Смотри, не напутай со счётом, — предостерёг Петрович. — А то — ты же сам говорил: адат и шариат. Это тебе не с нами язык чесать!

— Да что вы, товарищи! — радостно и взволнованно произнёс Фирик, принимая деньги. — Я всё разделю и отошлю их родным. Да и не в шариате дело. Я ведь ни в кого и ни во что теперь не верю. Наверное, я атеист.

— Ну, напугал безбожника! — усмехнулся Здравый. — Хотя — это как ещё посмотреть, безбожник я или нет. Куличи от тётки каждую Пасху получал. Только в тридцать восьмом остался без куличей, так как тогда шестидневку объявили сплошь субботником, и тётку припахали.

Услыхав про тридцать восьмой год, Фирик изумлённо вытаращил глаза. Петрович с сожалением подумал, что отныне ему не просто придётся тщательнее следить за языком, а тоже учиться жить с чистого листа…

Алексей же подумал, что далёкая и тёплая Галиция, отложившаяся от Киевской Руси к Западу задолго до нашествия Батыя, должна, наверное, и сейчас являть собой что-то вроде моста между мирами Запада и Востока, столь непохожими и одновременно столь волнительно тяготеющими один к другому. И если в конце тридцатых местом встречи этих двух миров представлялась ему советская Москва, намеревавшаяся положить начало новому порядку вещей, то теперь он интуитивно ощущал, что за прошедшие годы граница между ними могла вернуться туда, где она всегда была раньше и куда столь страстно и неумолимо рвался из России этот странный восточный человек…

От всех этих мыслей отвлёк резкий гудок локомотива и внезапно ударивший в глаза луч прожектора, рассекающий землю и темнеющее вечернее небо на два пространства. Понемногу сбрасывая ход перед семафором, через станцию проходил пассажирский поезд, на вагонах которого красовались сине-желтые таблички с надписью «Львiв-Москва». Поезд следовал в западном направлении, и за пыльными окнами купе можно было разглядеть немногочисленных пассажиров, часть из которых занимались раскатыванием матрацев, а другая — приступала к нехитрому ужину.

— Фирик, у тебя есть, где ночевать? — поинтересовался Алексей.

— Нет.

— Я не помню расписания, но это, возможно, последний сегодня поезд с Киевского вокзала. Смотри, он сейчас почти остановится. Хочешь — полезай в него и мчись к невесте в Дрогобыч! Там скоро яблони зацветут… Завидую!

— Да, но как попасть в вагон? — внутренне согласный с поступившим предложением оживился таджик.

— Чёрт, в поездах теперь ни одной тормозной площадки! — с досадой выпалил Петрович. — Хотя вон — гляди! Ты же без вещей, живой скелет со стройки, полезай-ка через резиновое суфле между вагонами.

— Да?

— Пролезешь! Пачку с деньгами спрячь подальше, а парочку бумажек отложи для кондуктора. Уже завтра увидишь цветущую Галицию!

— И станешь вместо прежнего жалкого Шарипова гарным Куликом! — перекрикивая резкий скрип тормозов, прокричал Алексей.

Фирик не решался сказать ни да, ни нет, но было заметно, как в предвкушении возможности сию же минуту совершить столь желанный в его жизни поворот у него загораются глаза.

Они вместе подошли к межвагонному стыку, подхватили Фирика за пояс, приподняли и помогли вставить ногу в щель суфле.

— Ну, теперь не дрейфь, Фирик-лирик! Раздвигай резины и лезь! Раз-два! Взяли!

Проскользнуть между толстыми резиновыми трубами было делом непростым, но с третьего или четвёртого раза всё получилось. Туловище Фирика полностью скрылось в межвагонном переходе, а спустя несколько мгновений за стеклом в двери тамбура показалась его взлохмаченная голова со счастливой, почти детской улыбкой.

— Молодец, пролез-таки!

— Ну, прощай!

Почти сразу же справа раздался громкий гудок, лязгнули вагонные сцепки и состав возобновил движение.

Чтобы не привлекать внимание поездной обслуги к проникновению безбилетного пассажира, Фирику не стали махать рукой. Провожая взглядом ускоряющиеся вагоны, Алексей на какой-то миг тоже с грустью и теплотой подумал о далёких зацветающих галицийских садах и пожалел, что в марте сорок первого года не сумел съездить в командировку в Львовский архив с целью розыска некоторых австрийских документов.

Дождавшись, когда красный фонарь на последнем вагоне жёлто-голубого поезда окончательно скроется из виду, Алексей с Петровичем, похожие на заплутавших на городской океане денди, решительно пересекли железнодорожные пути и через станционную площадь вышли на Большую Очаковскую. Там они поймали такси и велели ехать в Центр.

Глава четвёрая

Квартира наркома

Борис Кузнецов намеревался провести выходные в размышлениях о собственной судьбе и о смысле сущего, совершенно не предполагая, что эта затея едва не закончится попыткой совершить самоубийство. Правда — самоубийство не совсем обычное, а реализуемое через жестокий запой. Он далеко не сразу догадался о присутствии в запое подобной возможности, которую нельзя было назвать чистым сведением счётов с жизнью, но которая вполне соответствовала принципам русской рулетки — дать возможность судьбе самой разрешить вопрос о твоём предназначении. Поэтому провожать воскресный вечер и вместе с ним — свою прежнюю не очень удачную жизнь — ему довелось среди странных предчувствий и пугающих видений.

Сказать, что накануне Борис выпил — значит, не сказать ничего. Даже по меркам привычной для Бориса полубогемной жизни это был случай нечастого и едва ли не отчаянного запоя.

Начало запою было положено ещё в минувшую пятницу, когда совершив несколько поездок по делам, он провидчески оставил машину на подземной парковке под отелем «Ритц», что в начале Тверской, и пешком поднялся до Пушкинской, где зашёл в кафе «Пирамида». Там, расположившись в самом дальнем углу в зале на втором этаже, он заказал себе давно полюбившееся ему блюдо с полусырым тунцом и под него — сто пятьдесят граммов водки. Настроение было прескверное, поскольку в тот день окончательно стало ясно, что за киносценарий, над которым он трудился с конца минувшего года, никаких денег в ближайшее время ему не светит. А деньги были критически нужны, поскольку с некоторых пор их реально перестало хватать на еду, а на серванте в прихожей ждали оплаты уже с полдюжины квитанций просроченных коммунальных платежей.

Зимой Борису удалось немного разжиться деньгами, выступая ведущим на корпоративных вечеринках и в концертных программах, приуроченных к нескольким международным конференциям. Но вскоре эти доходы прекратились, и в его жизни наступила длительная чёрная полоса. Денежный вопрос был здесь не ключевым — после кончины родителей Борису с сестрой отошло довольно значительное имущество, грамотно распорядившись которым можно было бы существовать относительно безбедно. Так, уже имелась договоренность, что не позже начала июня на пустующую родительскую дачу в Петрово-Дальнем заедут жильцы, и ста двадцати тысяч в месяц напополам с сестрой ему вполне хватит, чтобы сводить концы с концами. Можно было бы с лёгкостью сдать какому-нибудь богатенькому иностранцу и трёхкомнатную квартиру в довоенной «сталинской» девятиэтажке, и из гарантированных за неё полутора сотен половину отдавать сестре, за пятьдесят тысяч снять для себя небольшую студию с кухонной плитой, столом и кроватью, а оставшиеся деньги — пустить на мелкие расходы. В конце концов, можно было продать кое-что из не очень нужного ему родительского антиквариата — например, дореволюционного бронзового Отелло, держащего подсвечник, или две ранних картины Серебряковой — мера хоть и разовая, но способная сразу же принести не менее трёх-пяти миллионов, а на такие деньги вполне реально, если постараться, просуществовать не один год.