Чтение онлайн

В бильярдной субботним вечером собралось необычно много народу, трёх столов не хватало и приходилось играть по очереди. Среди игроков присутствовала троица неплохо одетых, отчасти даже по столичной моде, молодых людей, которые имели совершенно здоровый вид. Было непонятно, что они здесь делают во время всеобщей мобилизации. Внимательно разглядывая эту публику и понемногу с ней общаясь, я пришёл к выводу, что эти люди вполне осознанно дожидаются прихода немцев. Сразу же родилась мысль: если каждый из них, желая получить от немцев кусок пожирней, начнёт себе расхваливать, то насколько немцы обратят внимание именно на меня, да и обратят ли вообще? Ведь со стороны мой рассказ, какими словами его ни излагай, будет напоминать шизофренический бред…

Конечно, по-всему надо однозначно возвращаться в Москву!

23/IX-1941

Умопомрачительные перемены! Если ещё в вокресенье утром я дописывал дневник в относительно уютном гостиничном номере, то теперь пишу эти строки в провонявшем тиной сарае, в котором, судя по всему, мне предстоит провести ближайшие несколько дней.

Хотя мне теперь всё ясно и каждое событие уже впечаталось в память с силой раскалённого клейма, ради истории считаю необходимым потрудиться сохранить их на бумаге. Только мне придётся быть кратким и излагать преимущественно факты, оставляя в стороне эмоции и размышления - ведь вместо электрического света в этом сарае - лишь крошечное мутное оконце, на которое скоро опуститься вечерняя тень от подступающего леса, и я, изгнанный из цивилизации, окончательно обернусь в первобытное состояние.

Но обо всём по порядку.

Воскресенье - всё как обычно, день начинается с прогулки от гостиницы до особняка на улице Тургенева, словно это не тяжёлый долг, а моцион местного аристократа. Но особняк закрыт, причём закрыт полностью, нет даже часового, чтобы спросить.

Я разворачиваюсь и иду к тюрьме - великолепно, хоть она открыта! Впрочем, как известно, тюрьмы открыты и работают всегда, при любых властях и режимах.

На ступенях комендатуры я застаю страшно возбуждённого Петрова, который куда-то убегает и бросает мне на ходу, что “твою машину вчера разбомбили между Чернью и Плавском!”

Понять что-либо невозможно, я поднимаюсь в его кабинет и там узнаю от незнакомого офицера, что немецкие истребители открыли по лимузину ураганный огонь из пулемётов, решив, по-видимому, что в машине едет советский генерал. Погибли все, кто в ней находился, в том числе двое подчинённых Петрова, которые были конвойными.

Услышанное стало для меня настоящим потрясением. Выходило что всё, что отныне я смогу узнать - это гипотетические надписи на антиквариате в доме Земляники, которых может вовсе и не быть, равно как может и не оказаться самого антиквариата. В последнем случае - задание провалено, а вместе с ним провалена и моя жизнь! Ведь после всего того, что я узнал, продолжать коптить небо обычным конторским делопроизводителем будет для меня рутиной и самоубийством.

Вариант с немцами в новых условиях тоже отпадал, надо было немедленно возвращаться в Москву. Разуверившись в остальных здешних чекистах, я решил дожидаться Петрова и напрямую просить о помощи в этом деле.

Петров появился только после четырёх - и сразу же ошарашил ещё одной новостью: оказывается, только что поступила телеграмма с приказом немедленно меня арестовать! И ни причин, ни объяснений - больше я не сумел выпытать из лейтенанта ровным счётом ничего.

Тогда я обречёно спросил, что мне делать. В ответ Петров ответил, что арестовать он меня сию минуту не может, поскольку его комендантский взвод находится на спецзадании и, кроме того, у него нет на руках официального приказа (видимо, приказ должен был подписать Фирсанов, который отсутствовал).

Смирившись с неизбежным и даже обнаружив в нём определённый плюс - ведь меня теперь наверняка привезут в Москву, где я смогу всё объяснить и отыграться!- я не нашёл ничего лучше, как предложить Петрову сопроводить меня в гостиницу, чтобы забрать вещи и небольшой запас припасённой на “чёрный день” еды.

На это старший лейтенант госбезопасности буркнул, что у меня имеется время “сходить самому”. Я переспросил - и убедившись, что слышу именно то, что слышу, быстро и не прощаясь вышел вон.

Было ясно, что Петров даёт мне шанс, воспользовавшись неразберихой, избежать ареста. Возможно, моя симпатия к нему оказалась взаимной или же ему было известно что-то ещё, мне неведомое,- но не могло оставаться сомнений, что на меня идёт страшный накат! Скорее всего, звукозапись моего разговора с Раковским добралась до Москвы, была расшифрована, переведена с французского на русский - и теперь мне придётся по самой полной отвечать за произнесённые в запальчивости нашего спора слова о побеге к немцам и симпатиях к врагам народа. Поможет ли мне Первомайский, призывавший говорить всё, что требуется для успеха дела,- вряд ли. Помочь мог бы только Раковский, однако его, увы, больше нет. Так что в Москве сейчас мне делать нечего. Но в таком случае мне остаётся одно - бежать, и только бежать!

Я ожидал неприятностей, вплоть до засады, однако всё обошлось. Быстро побросав вещи и остатки продуктов в саквояж и для порядка сказав администраторше, что “отбываю на несколько дней”, я выбежал из гостиницы, и по боковым улочкам, следующим параллельно московскому шоссе, стараясь держаться в сени начинающих обильно желтеть деревьев, быстрым шагом двинулся в юго-западном направлении.

Вскоре я понял, что угодил на территорию каких-то заводов, принял влево, пересёк шоссе, предварительно убедившись, что на расстоянии видимости с обеих сторон никого нет, и спустя некоторое время оказался на задворках пригородной деревени, спускающейся к Оке. Внешне деревня казалась вымершей, но тем не менее я решил для надёжности дождаться сумерек в заросли бурьяна. С приходом темноты, следуя вдоль берега, я набрёл на незапертый сарай, в котором хранились рыболовные снасти. Там и заночевал.

В понедельник я проснулся в шесть утра от грохота танков на шоссе - это в сторону фронта двигалось очередное наше пополнение. Мне было противно и мерзко осознавать, что продолжая всем сердцем переживать за Красную Армию и наш фронт, я в то же время теперь вынужден дожидаться, как спасения, прихода немцев, и лязг на том же шоссе немецких гусениц должен будет мне возвестить прекращение нынешних неудобств и реализацию намеченных планов. Причём планов эгоистичных, поскольку внутреннее оправдание, по которому всё, что я делаю, я намерен делать исключительно во благо СССР, в новых условиях срабатывало не вполне убедительно, и я становился предателем в собственных глазах.

Моей непростительной ошибкой была, как я вскоре осознал, готовность следовать тезису Первомайского о приемлемости предательства “на словах”. Видимо предательство - это такая вещь, при которой слова более чем быстро перетекают в реальную плоть поступков.

Под гнётом подобных мыслей не хотелось ничего, и два дня я пролежал в глубокой хандре на топчане из неструганных досок, накрывшись найденной здесь же задубевшей хламидой. Небольшой запас продуктов был у меня с собой, проблемой являлось лишь отсутствие воды. Пить из реки я психологически не был готов, поэтому весь понедельник протянул на прихваченной из гостиницы бутылке пива, а сегодняшним утром собирал росу с листьев и травы. Со стороны, наверное, меня можно было принять за какое-нибудь животное…

Ближе к концу дня мысли немного успокоились, и я сумел взяться за дневник.

24/IX-1941

Днём в среду я решил, что если буду по-прежнему продолжать собирать росу, то умру от обезвоживания. Нужен дождь, но на небе по-прежнему светит яркое солнце и не видно ни облачка.

Я понял, что мне придётся сходить в деревню в поисках колодца.

Выйдя из своего сарая и удалившись от него на достаточное расстояние, я неожиданно осознал, что я - последний трус, поскольку совершенно не готов подняться наверх к избам, где меня могут заметить и доложить куда следует. Но умирать от жажды мой организм тоже не желал.