Чтение онлайн

Идет он открывать.

Кристофер Марло «Эдвард Второй» (1594). Перевод Анны Радловой

В начале этой книги был поставлен вопрос, заслуживает ли Роджер Мортимер исторического портрета бесчестного, эгоистичного, склонного к супружеским изменам, воинственного предателя отечества? Ответом на это будет то, что данное описание не соответствует действительности, ибо не отличается глубиной. Как показала книга, размах свершений Роджера к финалу его жизни и, особенно, поступки, направленные против английской королевской семьи, дошли до степени государственной измены в масштабе, страной ни прежде, ни потом не виданном. Ни один человек в английской истории не мог с таким правом заслужить эпитет, вынесенный в заглавие нашей книги. Мортимер не просто низложил короля Эдварда Второго, он предал юридической смерти его брата, казнил друзей, объявил войну кузену монарха, соблазнил королеву, жену суверена (и, возможно, зачал с ней ребенка), а затем вынудил племянника бывшего властителя вступить в брак со своей дочерью. Как будто бы этого мало, Мортимер лично взял монарха под опеку, инсценировал его смерть и в течение трех лет в тайне сохранял ему жизнь в качестве политической марионетки. Он устроил надзор за наследником короля, сократил тому долю причитающегося по праву и стал править от его имени. Роджер подорвал основы монархии, оскорбил и занимающих престол, и их семьи. Если говорить кратко, он похитил власть короля, как Эдвард Третий точно выразил это на суде.

Данное крайте отрицательное историческое описание просит вопроса: не существовало ли тогда каких-то смягчающих обстоятельств, способных извинить и объяснить подобное поведение? Вопрос интересен, ведь он требует, дабы мы вынесли более взвешенную нравственную оценку этому человеку, независимую от мнения его современников. Например, если Роджер совершил изменнические шаги ради большего блага государства, правы ли мы, поддерживая обвинения, поднятые против него современниками, лично столкнувшимися с исходящей от Мортимера угрозой, такими как Генри Ланкастер и Эдвард Третий?

Если смотреть из данной, нравственной точки отсчета вырисовывается совершенно иной характер Роджера, которому мы с легким сердцем можем сочувствовать, даже учитывая большинство ключевых решений, вынесенных им в течение сотворенной карьеры. В ранние годы он был верным другом короля и способным государственным служащим с почти незапятнанной репутацией. Мятеж в 1321 году имеет этическое оправдание, — Хью Деспенсер являлся для нации угрозой, и не один Мортимер желал его остановить. Эдвард лично вынудил Роджера взять оружие, активно поддерживая семью Деспенсеров. Когда в 1321 году Мортимер серьезно просчитался, помогая Бадлесмиру, он, по меньшей мере, сопротивлялся излишнему давлению со стороны короля. После заключения и вынесения второго смертного приговора Роджер едва ли может быть обвинен в спасении своей жизни и бегстве из Тауэра. Участие в заговоре против Эдварда Второго во Франции и тесная связь с Изабеллой, пусть и очевидно изменническая, стали только следствием противостояния, спровоцированного нападением монарха на Бадлесмира в 1321 году. Да, Мортимер организовал низложение короля и заставил того отречься от трона, но понятно, что это движение заручилось множеством сторонников и пошло стране на пользу. Можно отыскать смягчающие обстоятельства в сдержанности Роджера во время кампании в Веардейле, ведь, пусть его, вероятно, и следует обвинять в поражении, но проводимая им широкомасштабная политика предоставляла шанс для заключения с шотландцами постоянного мира. Даже решение разыграть гибель низложенного короля, тайно содержа того под присмотром в замке Корф легко извинить, так как это, по меньшей мере, милосерднее настоящего убийства человека. Не стоит и говорить, что в каждой из акций Мортимера существовал личностный элемент, — понятно, он сохранил Эдварду жизнь не ради гуманных соображений, а для обеспечения собственных позиций, — но честолюбие само по себе преступлением не является. Тогда как Роджера можно справедливо обвинить в диктаторских замашках, начиная с 1328 года, его методы управления были гораздо приемлемее используемых в последнее время правления Эдварда Второго, поэтому принятие Мортимером власти получается, хотя бы отчасти, простить. Были исправлены совершенные при прежнем режиме ошибки, но это не привело со стороны Роджера к колоссальному самовозвеличиванию (хотя и позволило Изабелле приобрести и промотать целое состояние) и не окончилось окончательным крахом его личных противников. Справедливо сказать, что Мортимер правил Англией настолько хорошо, насколько мог, пусть его правление все больше шло на уступки к проводимой им неоднозначной политике, особенно, к независимости Шотландии, к поражению в сдерживании совершения приобретений королевой-матерью и к тайному сохранению низложенного монарха в живых. В подобном свете стоит признать, — первое место из преступлений Роджера занимает то, что он не принадлежал к королевской семье. Окажись для него возможным унаследовать и занять трон, Мортимер, несомненно, стал бы гораздо лучшим сувереном, нежели Эдвард Второй. Он отличался храбростью, удачливостью, умом, дальновидностью и (в целом) справедивостью. Был способен простить большинство из тех, кто обернулся против и здраво оценивал как собственные границы, так и границы подконтрольных ему людей, что доказывает нежелание вести войну в Шотландии или начинать боевые действия во Франции. Но недостаток у Мортимера монаршей крови означал, — как предводитель основной политической линии, он страдал от чрезвычайной уязвимости и постоянно испытывал чужое давление. Нелюбовь в народе к предпринимаемым Роджером действиям, как бы ни дальновидны могли те показаться, отражалась в повторяющихся призывах удалить его от двора, что больше роднит графа с современным министром в правительстве, чем со средневековым королем. Близость Роджера к членам клана Плантагенетов вынуждала поступать так, словно он сам принадлежал к их числу, а это, в свою очередь, подпитывало зависть остальных и тоже вливалось в оказываемое на Мортимера давление. В конце концов, проводимая Роджером политика позволяла оппонентам расшатывать его положение до такой сильной степени, что граф остался в одиночестве и мог лишь разрушительно применять доставшееся ему влияние, сражаясь за сохранение своей и Изабеллы власти в самом сердце управления страной. Одним из аспектов поздней жизни Мортимера, известным современным читателям, являются его взаимоотношения с Изабеллой. Хотя существует мало сомнений в их ошибочности с нравственной точки зрения в те времена, подобные всепоглощающие страсти у исторических деятелей современности встречают больше сочувствия среди зрителей. Нет причин размышлять, насколько глубоко Роджер любил королеву, это демонстрирует вырвавшаяся у него угроза убить ее, если бы в 1325 году молодая женщина решила вернуться к мужу. Также и вероятность рождения Изабеллой от Мортимера ребенка и поддержка, оказываемая ему до конца дней, предполагает, что и она, после начальных колебаний, была равна предана Роджеру. То, что Изабелла выбрала погребение в своем свадебном платье, не обязательно свидетельствует о пренебрежении ею памятью о Роджере. Он вполне мог находиться в обществе Эдварда на королевском бракосочетании в Булони и, таким образом, впервые увидеть Изабеллу именно в этом платье. Если бы кто-то поинтересовался, неужели Изабелла, а не Джоан, стала любовью всей его жизни, ему пришлось бы ответить, что, возможно, так оно и было. Тем не менее, истинная мера их преданности друг другу продолжает оставаться некой тайной, как и жребий вероятного у пары потомка.

В итоге, мы можем обратиться к вопросу о честности и порядочности Роджера. Как уже указывалось выше, на протяжение всей развиваемой Мортимером карьеры между строк постоянно прочитывалась тяга к естественной справедливости. Он был готов действовать вопреки интересам соратников-лордов и даже короля, руководствуясь моральными основами, но не готов позволять этим основам стать добычей эгоистичных вельмож с наполовину монаршей кровью в жилах, таких, как Томас Ланкастер и его брат, Генри Ланкастер. Правомерен спор, что чувство естественной справедливости продолжало сопровождать Мортимера до 1329 года, когда он крайне справедливо поступил по отношению к приготовившимся взяться за оружие под крылом Генри Ланкастера. Но после этого, летом 1329 года, в период вернувшегося кризиса, заставившего его испугаться утраты власти, а Эдварда Третьего — восстать против Роджера более откровенно, оспариваемое ощущение справедливости ушло в тень. В 1330 году Мортимер превратился в пугающий пример человека, развращенного и влиянием, и страхом. В них заключается трагедия его последних лет, ибо по природе Роджер тираном не был. Он верил в рыцарскую добродетель, в ее идеалы и в долг перед Короной. В романтику книг Артуровского цикла и в благородные подвиги предков. Но в какую бездну отчаяния выпало ему заглянуть на исходе земного пути, что Мортимер все это предал: суверена, страну, рыцарство, его обеты и справедливость? Понимание им свершившегося в последние мгновения жизни доказывается дошедшим до нас единственным обрывком признания у виселицы: признания, что граф Кент оказался жертвой сплетенного Роджером заговора. Мало что концентрированнее по осуждению можно сказать об историческом деятеле, чем то, что он в твердом уме и доброй памяти поступал, соблюдая личные интересы, и противодействуя рассматриваемому им, как добродетельное, справедливое и правильное.

То, что Изабелла выбрала погребение в свадебном платье, подтверждается длительностью его хранения в течение более, чем пятидесяти лет.

Надеюсь, читатели не будут жалеть, что я использую эту страницу для выражения признательности следующим личностям. Прежде всего, моей супруге, Софи, за ее терпение и понимание, и моим детям, Александру и Элизабет, несмотря на недостаток у них обоих данных качеств. Во-вторых, моему агенту, Джеймсу Джиллу, за его решение того, что книга стоит быть написанной, Уиллу Салкину, за согласие с ним, и Йоргу Хенсену, за помощь в приведении работы к ее окончательной форме. В-третьих, Полю Драйберу, за разделение части его исследовательского труда, посвященного Роджеру Мортимеру, и обсуждение многочисленных исторических вопросов, и и Барбаре Райт за ее ценные предложения и исправления, в особенности, относящиеся к запасникам Уигмора. В-четвертых, Брайану и Джею Хаммондам, за их советы, помощь, и действия по воодушевлению. В-пятых, Заку Реддану и Мэри Фосетт за примирительные шаги в направлении семьи, когда следовало отправиться в связи с исследованиями в Лондон, и за вытекающий из этого ущерб их собственности и дому. И, в конце концов, опять моей жене Софи, за то, что она продолжает мне улыбаться и от души целовать появляющиеся проблемы в нос.

Вигморский замок — резиденция Роджера — гравюра Самуэля и Натаниэля Бак, 1731 год, через девяносто лет после его частичного сноса.

Вигморский замок, как он мог выглядеть в середине XIV века, после завершения программы реконструкции Роджера. Реконструкционный чертеж Брайана Байрона.

Екатерина Мортимер, одна из восьми дочерей Роджера. Она вышла замуж за Томаса де Бошампа, графа Уорика, с которым была похоронена в церкви Святой Марии в Уорике в 1369 году.

Печать Роджера (слева) и его старшего сына Эдмунда, на которых изображен семейный герб. Они приложены к документу, в котором Эдмунд передает определенные поместья своей трехлетней жене по случаю их свадьбы в 1316 году.

Изображения Изабеллы того времени встречаются редко. Это изможденное лицо — одно из немногих, которые с уверенностью можно отнести к ней. Оно изображено на той же гробнице в церкви Уинчелси, что и лицо Эдуарда II, воспроизведенное далее.

Считается, что эта резьба в соборе Беверли изображает Изабеллу. Окончательных доказательств этому нет, но она напоминает несколько голов королев начала XIV века, которые, вероятно, являются стилизованными изображениями Изабеллы или Филиппы Геннегау.

Ноттингемский замок, как он мог выглядеть в XVI веке. Хотя туннель, который сэр Уильям Монтегю использовал, чтобы проникнуть в замок и захватить Роджера, сохранился, сам замок был почти полностью разрушен в XVII веке.

Замок Трим – самый большой замок в Ирландии – был резиденцией Роджера в этой стране. Как и Вигмор, после смерти Роджера он редко использовался в качестве резиденции, и руины в основном принадлежат зданиям, которые были современниками Роджера.

Солар замка Ладлоу, построенный Роджером в ожидании визита Изабеллы и молодого короля 2 июня 1328 года. Он расположен на противоположном конце большого зала от старого солара, где, вероятно, проживала жена Роджера, Джоан.

Эдуард II: лицо с изображения на его могиле в Глостерском соборе.

Эдуард II: лицо с могилы члена семьи Алард в церкви Уинчелси.

Роджер и Изабелла со своей армией в Херефорде (на заднем плане казнь Хью Деспенсера). Эта иллюстрация из копии хроники Фруассара датируется 1460-ми годами — более чем через 130 лет после события — но она показывает, как читатели позднего средневековья представляли себе эту пару в ходе их вторжения.

Письмо Фиески [AD Herault, G 1123]: «один из самых замечательных документов во всей английской средневековой истории» (Г.П. Куттино).

Маршруты сэра Роджера Мортимера, 1306–30