Чтение онлайн

— Слышно, Афонька к тебе, Иван Никитич, приехал. Женится будто бы. Где ж он?

— Где ни то, — покрутил ладонью Палицын. — Он нынче что тетерев на току. Глух и глуп от счастья. Ты бы про себя рассказал, Трошка. Где пропадал столько лет. Чем тебя край земли к себе так привязал.

— Что тебе, дядька, рассказать. Ходили мы с тобой через Камень на Обь князьцов тамошних под московскую клятву приводить. А обратно врозь пошли, и на том пути наши разминулись. Ты с князем Ушатым в Москву, я с князем Семеном Курбским в Пустозерск вернулся. Там пять лет под Акинфием Истратовым сторожу от дикой самояди держал. После в Колмогоры подался. С ватагой помытчиков по лопским тундрам и тайболам ходил, снежных кречетов ловили для княжьих охотничьих забав. В датскую землю плавал с государевым послом Герасимовым, на море Мурманском тогда лихие промышленники баловали, суденки грабили. Дань собирал с лопи, с корел. Свой отряд себе нажил, с ним теперь хожу куда велят или куда сам надумаю...

— По государевой надобности?.. — быстро и усмешливо глянул Палицын.

— По государевой, а как же, — широко улыбнулся ватажный голова. — Когда тихо идем, а когда и громко, с государевым именем. После того как свеи с великим князем мир взяли, громко покуда не ходили. Ну а нынче-то — подымем колокольный звон, а, Иван Никитич?

Оба расхохотались: в грамоте великого князя писано было о реке Колокол, одной из семи, что впадали в Каяно-море, числились владением московского князя и обживались вперемежку корелой и финской чудью. Первые были данниками Москвы, вторые — свейского короля.

Палицын вытер руки поданым рушником и посерьезнел.

— Больше полуторы сотен охотников с собой не бери. Не на рать идешь, а за данью. Чтоб королю свеев обид не чинить и нечем было б ему потом в грамотках уязвлять великого князя... По весне каянские корелы снова жаловались подьячему в Куйтозерском погосте, что свейские люди взяли у них всю нашу дань. Так ты ту дань возьмешь с финских смердов. Цифирь — сколько и чего — тебе выдадут. Что сверх возьмешь... ну, сам знаешь.

— Знаю... Просьба у меня к тебе, Иван Никитич. Верней сказать, не просьба, а... Давай так, я тебе свое дело расскажу, а ты сам решишь, просьба это или что иное.

— Ну выкладывай свою загадку.

— Сейчас у нас мир со свеями. Да много ли надо, чтоб этот мир порушился. Помнишь, дядька, первый наш каянский поход? Свейскую судовую рать в Студеном море помнишь?

— Как не помнить. Ты у меня тогда крови попил, Трошка.

— Значит, помнишь, что до Кандалухи им дойти непогодь тогда помешала. А там — дань со всей лопи, торг поморский и корельский, казенное подворье с подьячими. И все это открыто, что с моря, что с земли. Нараспашку. Приходи да бери силой. Как мы к каянам ходим, так и они тем же путем к нам придут однажды. Так я к чему? Острог нужен, дядька. Лесу там своего довольно, место ровное я на глаз размерил. Работных только нагнать.

Палицын думал, шевеля над столом пальцами. Словно прикидывал дело так и эдак.

— Про замысел твой, — сказал наконец, — надо великому князю отписать. Острог на береговых камнях и скалах ставить — труд немалый. Серебра потребует вдоволь. У государя же Василия Ивановича два года как иная забота, и серебро московское на эту заботу течет рекой. Смоленск мы нынче берем, Митро... — Палицын махнул рукой. — Об это лето великий князь в третий раз повел войско на осаду. Упорен государь, непременно хочет у Литвы отнять сей достославный русский град. Раньше осени с войны не вернется. А у меня срок тиунства к тому времени истечет. Ну да не беда. Оставит князь еще на год — отпишу ему. Вернет в Москву — на словах обскажу. Дело-то впрямь нужное.

— А у меня еще одно такое ж. Смотри, дядька.

Митрий сдвинул на столе блюда и чаши, задрал скатерть. Обмакивая палец в алый клюквенный морс, стал рисовать берега Студеного и Мурманского морей. Звериной мордой с тупым рылом вытянулся Мурманский Нос — огромный полуостров, разделивший два моря. В глотке у этого зверя была Кандалакша, а там, где должны быть уши, Хабаров вывел два маленьких завитка.

— Тут Варяжский залив, — показал между ними. — Дань мы берем с кочевых лопарей до самого норвецкого Тромса. — Палец ушел далеко на загривок зверя. Потом вернулся почти к пасти: — Мурмане доходят за данью досюда. А здесь, — Митрий ткнул в дальний завиток-ухо у Варяжского залива, — они давно когда-то поставили свою крепостицу Вардегус. И чинят нашим даньщикам пакости. А ведь не по праву они ее там поставили. Еще Новгород встарь с мурманами договор заключил, чтоб на двоеданной земле крепости не возводить.

— Стервятники, — задумчиво покивал Палицын.

Палец ватажного головы чуть переместился и встал пониже «ушей»-полуостровков.

— Лет полста назад где-то тут новгородский воевода кореляк Валит разбил отряд мурман. Поставил на берегу свою крепость, из валунов. Жил в ней недолго, ушел на Русь. Я был там прошлым летом. Обитают в Валитовом городище с десяток русских чернецов, откуда взялись — бес их знает. — Хабаров горячился. — Я, Иван Никитич, так мыслю. Отшельников надо прочь выселить, пускай другое место ищут. Городище укрепить, расширить, заселить караульными служильцами, чтоб менялись раз в полгода, как в Пустозерске. Будет нам заслон от норвецкого Вардегуса.

Палицын медленно цедил из ковша мед.

— И об этом извещу государя, — пообещал, отставив ковш. — Но ты, Митрий... пустынников все же не обидь. Монахи-то, может, пограничье крепче держат, чем крепостица с воинским отрядом. Вестимо, и крепостица в свой срок не лишней будет...

— Кой толк, дядька, от чернецов?! — раздраженно вскинулся Хабаров. — Подрясниками они, что ли, мурманов отобьют?

— Знаю, знаю твою обиду на монахов, Трошка. Отец твой иеромонах Досифей в великой схиме помер, Царство ему Небесное. — Палицын перекрестился. — А монахи хоть и Божьи люди, да дело государево делают в нехоженых землях. Варяги обращают дикие племена в свою латынскую веру и уж одним тем налагают на них свою руку. А наши чернецы-русачки в лопских пустынях истинным крещением приведут под государеву руку ту лопь мурманскую...

— Лопляне не примут креста, — убежденно перебил его Хабаров.

— Отчего думаешь?

— Знаю.

— Бесовство в них глубоко сидит, — согласился тиун, — то верно. Но пошлет же Господь и этому жалкому племени подвижников, вроде пермского епископа Стефана. Пермь вот тоже непросто крестилась. Ан теперь и крещеная, и с Русью сросшаяся...

— Пойду я, дядька. — Ватажный голова, вставши, с шумом двинул скамью, на которой сидел.

Палицын вздохнул. Тоже поднялся.

— Дикий ты, Трошка. Как был божедурье, так и остался... Ступай, и Бог с тобой.

Уже в двери Хабаров обернулся, будто забыл что. Вытолкнул холопа, прислуживавшего в трапезной и попавшего под руку.

— Ты, Иван Никитич, прости. Хоть ты меня и пригрел когда-то в своем доме, и поил-кормил, и на ноги поставил... Да только Афоньке твоему придется со мной поспорить за дочку Акинфия Истратова.

— Чего ж спорить? — удивленно сморгнул Палицын. — С Истратовым мы давно сошлись согласием.

— Девицу саму забыли спросить, — усмехнулся служилец. — Она-то себя не даст на веревке, как козу, под венец тащить. Нравная у Акинфия дочка.

Тиун подошел ближе.

— Ты ври да не завирайся, Митро... тьфу ты... Митрий Данилыч. Когда это кто девиц на выданье спрашивал... У них и ума еще нет, чтоб выбирать.

— Ума, может, и нет. Зато есть то, без чего девке зазорно под венец да на брачное ложе идти. А уж как и с кем это потерять, она найдет.

Палицын рванулся к нему, но вместо щегольской ферязи схватил воздух.

— Стой, михрютка!.. Вернись, Трошка-паскудник...

— Прощай, дядька! — донеслось из сеней.

Иван Никитич тяжело осел на лавку, задыхаясь и выдирая пуговицы из петель опашня на груди.