Чтение онлайн

— Ты что! — притворно завопил Ивашка, однако вмиг стал красным от удовольствия.

На лодьях давно увидели карбас и кричали им, чтобы проваливали прочь с пути.

— Ну, Алена Акинфиевна, — краска схлынула с лица отрока, бросившего весла, — объясняйся теперь с ними, как знашь.

Девица встала в лодке и замахала белым платком. На головном корабле, чей нос смотрел прямо на карбас, тоже подняли длинные весла. Остальные две лодьи повернули посторонь и сбавили ход. Борта облепили двинские охочие люди, поморский молодняк, не нашедший себе дела этим летом, колмогорские жильцы. Все таращились на несусветное явление — девицу, взмахами утиральника остановившую посреди великой Двины походные лодьи.

— Зовите мне вашего ватажного голову, Митрия Даниловича! — слегка охрипнув со страху, крикнула Алена.

Хабаров скоро показался на носу, потом пропал — Ивашка отчего-то подумал, что он выругался, — и снова появился.

— Как ты здесь очутилась, Алена Акинфиевна?

— С тобой попрощаться пришла, атаман! В Колмогорах, вишь, не с руки мне было. — Девица храбрела на глазах, и до любопытных чужих глаз ей будто бы и дела уже никакого не было. — Так примешь на лодью-то, Митрий Данилыч, али так перекрикиваться будем?

Хабаров опять исчез, чтоб через несколько мгновений с лодьи упала толстая веревка, перевязанная узлами. Ватажный атаман перемахнул через борт, быстро спустился. На нем был индиговый шелковый зипун и поверх — черный кафтан, расшитый золотыми нитями, коричной замши остроносые сапоги.

Ивашка подвел карбас впритык к большому судну.

— Что творишь, Алена Акинфиевна... — Хабаров качнул головой не то в досаде, не то в восхищении от дерзости девицы. Подхватил ее, обняв в поясе. — Держись за меня.

С трудом влез по веревке наверх. Там Алену приняли другие руки, втащили, поставили на лодейную палубу.

— Отошли все! — велел атаман.

Он смотрел на нее так, будто готов был одновременно и прибить — одного б удара хватило, — и снова подмять под себя, как там, в ельнике на Курострове...

— Вот и все, Митенька, — совсем просто, без напускной храбрости сказала Алена, опустив руки.

— Что — все?

— Ушла я из дому, Митенька. Насовсем ушла. Без тебя мне нет пути. А с тобою — всюду. Вези меня куда знашь. Хоть в болота корельски, хоть в скалы мурмански. А хоть бы и море по нам зарыдало, запенило волны да пали б на нас ветры презлые. Мне с тобой и смерть сладка. Море нас обручит, а Никола Угодник, морских бедовальщиков заступник, повенчает. Ты моя судьба, а как она устроится — в том Бог волен...

Не успел Хабаров ничего придумать в ответ, как она шагнула к борту, перегнулась:

— Возвращайся, Ивашка! Скажи батюшке с матушкой, что замуж я по своей воле пойду, а не по их. Коли смогут, пускай простят. А не смогут... ты за меня молись! Слышишь, Ивашка?!

— Что творишь, Елена?! — уже без всяких досад повторил ватажный атаман, крепко, до боли, сжав ее руку в предплечье и грубо оторвав от борта. — Куда я тебя здесь дену?

Он косо оглядел ватажников, торчавших на палубе там и тут. Кто открыто, а кто исподволь — все пожирали глазами сверх меры красовитую, баскую девицу, ластившуюся к атаману.

— Пусти-ко! — жарко дохнула на него Алена, и очи у нее стали гневными, темными. — Я решилась, Митенька, и твоей буду до конца, близок он аль далек. Или ты забыл, как женой меня сделал?

Какое-то время оба бороли друг дружку взорами.

— Не гони меня, Митенька, — вдруг, обмякнув, жалобным голосом заговорила она. — За тобой пойду как холопка, как собака за хозяином. Не исполнила я твои наставления, не сказала ничего батюшке. Побоялась срамословия от людей. Да все одно не убегу от позору-то. Так лучше с тобой, чем без тебя.

Хабаров задумчиво смотрел в речную светящуюся даль.

— Ну не сказала, и ладно. Пожитки-то взяла какие?

Алена растерянно развела пустыми руками. До пожиток ли было, когда под доглядом из дому шла? Вот серьги жемчужные, не жениховы, а старые, в уши вдела, да ожерельице серебряное, матушкин дар, нацепила. Все, что на ней, — вот и все приданое.

Митрий шагнул к борту. Ивашка стоял в карбасе с поднятым кверху лицом, по которому ползли обидные слезы.

— Отчаливай, паря. Нечего тебе больше тут ждать.

Двумя лодейными веслами карбас отпихнули прочь. Гребцы заняли места. Скоро головная лодья снова вышла вперед, обогнав две другие. А Ивашка так и стоял, обмахивая мокроту на щеках, никак не умея поверить в такую несуразицу и, что греха таить, неслыханную срамоту.

Алена удивленно озиралась — неужто поплыли? И ее не погнали? С нее враз схлынула вся решимость, вся дерзость. Покорно отдалась в руки ватажного атамана, покорно шла за ним, перешагивая лодейный и походный скарб, боясь наткнуться на чей-нибудь нахальный взгляд. Покорно вошла в дверку клетушки, пристроенной спереди к рулевому взмостью.

— Садись, Алена Акинфиевна, устраивайся как тебе лучше.

В клетушке были узкое ложе, крытое мехом бурых лисиц, низкий поставец и столик. Маленькое окошко, забранное слюдой.

Неожиданно высоким оказался потолок, так что и сам хозяин стоял в полный рост.

— Это... твое... твоя изложня? — покраснев, догадалась она.

— Здесь все мое. Моя лодья. Заказывал ее в Сороцкой волости лучшему на всем Поморье корабельщику, — не без хвальбы сообщил Хабаров. — Эту казенку сам ему начертил. Никто больше таких не делает. Обводы у моего кораблика шире, дно глубже. С морем ему биться не так страшно, как рыбацким посудинам с мелкой осадкой.

Алена мало что поняла из его слов. Осторожно села на лисий мех. Стянула с плеч епанчу.

— Велю принести тебе поесть. Потом ложись поспи. По лицу вижу, какой у тебя сейчас на душе морской взводень пылит и гребни загибает. Смелая ты, Алена Акинфиевна. До одури смелая. За что и люба мне.

Он поцеловал ее в лоб и вышел, плотно закрыв дверь.

Отдав распоряжения, Хабаров ушел на нос лодьи. Встал, скрестив руки на груди. Скоро за спиной задышал Угрюм.

— С ума спрыгнула девка! — резко поделился с ним ватажный голова.

— Шлёнда-свербигузка. — Угрюм плюнул в реку.

Хабаров с разворота выбросил вбок руку и, сдавив ему шею, пригнул спиной к борту.

— Она — моя! Лучше вырви себе язык.

— Понял, хозяин, — просипел слуга.

Митрий отпустил его.

— Не к добру девка на лодье, — отдышавшись, сказал Угрюм. — Ежели даже не гульня... Знашь, атаман, сколько еще услышишь про нее всякого от людей, пока плыть будем. Все глотки не заткнешь и глаза не отведешь.

— Глотки заткну, как тебе. А взоры похабные...