Чтение онлайн

Он воткнул факел в снег рядом с захваченными пушками и принялся рассматривать литые узоры на металле, хмурясь и вспоминая...

* * *

Неотступная мурманская ночь снова погрузила острог в сонную зимнюю квелость, как будто и не было вчерашней вспышки жизни, ратного веселого жара во внезапной стычке с приблудившимися под Колу каянцами. Три десятка пленных заперли на тюремном дворе, до шестидесяти трупов скинули в прорубь — и опять караульные зевали на воротах, стрельцы лениво передвигали ноги, боярские дети дрыхли в караульнях. Только обе острожные церкви празднично светились, готовясь к Рождеству.

Палицына растолкал от крепкого сна Кобылин.

— Ехать?..

— Не ехать. — Боярский сын уныло сел на лавку. — Воевода не разрешил. Пождать, говорит, надо. На Печенгу сторожевых отправит разведать.

Аверкий вышел в сени, макнулся лицом в бочку с ледяной водой. Тревога на душе росла. Вчера он так и не смог подобраться к воеводе, чтобы поделиться своими сомнениями. Он накинул кафтан, натянул меховые сапоги и шубу. На спрос Кобылина доложился, что идет на службу в церковь. Боярский сын лениво махнул на него. Куда тут убежать опальному — край света и тьма беспросветная.

Морозный колючий воздух на улице обострил все чувства и мысли. Аверкий брел от воеводского двора мимо съезжей избы, тюремного тына, караулен, корчмы... Сумрачно оглядел два соседних гостиных двора для иноземных и русских купцов. Оба срублены семь лет назад по его приказу. В тот год покойный государь Иван Васильевич назначил в Колу первого воеводу — его, Палицына. Датские немцы тогда буянили на Мурманском море, которое их король Фредерих сдуру объявил своим заливом, грабили иноземные торговые суда даже у кольских пристаней. Но острог на будущее лето ставил уже не он, а другой воевода, Максак Судимантов. В тот же год он последний раз видел в Печенгском монастыре Трифона, дожившего мало не до ста лет. Только недавно, проезжая Поморье, узнал, что Трифон помер вскоре после того.

Кола будоражила и более давние воспоминания. Здесь под осень внезапно разродилась первенцем Настасья, когда закончился год его службы на Печенге и возвращались на Русь. Ждали дитя не раньше Онеги, а он полез на свет Божий никого не спросясь. Здесь же сразу и окрестили младенца в Никольской церкви. Да как бы и не здесь же Настасья понесла второго. Дожидались зимнего пути, были полны друг дружкой...

Теперь всё. Опала всему роду. Ему — постриг в самом дальнем северном монастыре. Ей как доброй жене та же дорога. Настасья выбрала себе и дочери каргопольскую обитель, самую близкую к Мурману. Обоих сынов, урезав им поместье, Разрядный приказ отправил служить в сибирские глухомани, в новый Тобольский острожек. Старший Иван обещал отцу выслужить царево прощение, присмотреть за младшим Никишкой...

И какая нелегкая тянула его за язык. Куда сунулся, зачем?! Такие столпы погорели на этом деле, пытаясь развести царя Федора с бесплодной царицей, — старый князь Мстиславский, Шуйские. Кто он рядом с ними? Никто, пустое место. Язык расплел. Хорошо, в живых оставили. Годунов мог прибить как муху, но государь вспомнил о его печенгской службе. Как и батюшка, царь Федор Иванович весьма почитал игумена Трифона. Сослал пустоголового дворянина Палицына в Трифонову обитель.

А царь-то, простоватый Федор, которого считали слабым, оказался кремень. Царицу свою бережет, и вовсе не потому, что шурин, всесильный Годунов, истребил всех заговорщиков, которые к своей корысти мечтали о разводе государя. А любит просто, пускай и бесплодную.

Вот ведь как отзеркалило, думал и удивлялся Аверкий, тихо шагая по скрипучему снегу к церкви. Хотел развода царю, чтобы держава обзавелась наследником престола, а вышло, что самого навек разлучили с женой. А не желай другому того, чего себе не хочешь. И еще вспомнился отцов дядька, Василий Палицын, в иночестве Варлаам. Некогда он сидел в кандалажской темнице за то, что был против развода государя великого князя с бесплодной женой. Всё наоборот. Судьба, бывает, смеется в глаза, потешается над своевольными человеками.

А с Настасьей они столько лет радовались друг другу. Но в жизни надобно и попечалиться, поскорбеть. Иначе не полна она будет, жизнь...

Воевода Степан Федорович Благово, давний знакомый Аверкия, обнаружился как раз в церкви. Палицын отвлек его, напросился на неотложный разговор.

— Думаешь, каяне впрямь нацеливались на Колу? — спросил он, как только очутились вдвоем с глазу на глаз в воеводском доме. — Что пленные-то говорят?

— Из пленных только один и может говорить — на свейской молви. Для остального каянского мужичья у меня толмачей нет. А этот, воеводка Кавпей, твердо речет, что они пришли из Овлуя брать Колу. Знали, что зимой здесь стрельцов да боярских детей не более полусотни, а казаков и охочих людей того менее. Не поверишь, Аверкий Иваныч, кто снабдил их оным знанием. Датский посланник Семен Салинген, голанский немец. В последний раз он обретался на Мурмане более года назад, всюду нос совал.

— Переметнулся на службу к свеям?

— Скорей предложил им кое-какие услуги. Датский-то король передумал воевать с нами... зато свейский сызнова надумал.

— Бросать на Колу столь малый отряд, даже зимой — безумие, — поделился сомнением Палицын. — Приволокли пушки, не зная, как с ними обращаться... Пленник сказал, откуда у них русские пушки?

— Говорит, не знает. Да мало ль, где свей могли захватить их в последней войне.

— Врет твой пленник, Степан Федорыч. Точно такие пушки, с такими клеймами и узорами я привез восемнадцать лет назад для печенгской крепости. Хорошо их помню. Сколько стрельцов зимует на Печенге?

Воевода задумчиво потер лоб.

— Ни одного. Как подписали перемирные грамоты со свеями и поставили острог в Коле, печенгские стрельцы сюда перешли. Там остался только пушечный наряд да кое-какое иное оружьишко.

Палицын онемел — не мог найти слов, чтоб выразить весь избыток гневно-бессильных мыслей. Воевода тем временем распорядился привести в караульню при съезжей избе пленного для нового допроса. Велел также отменить пока выезд сторожевых на Печенгу. Аверкия он позвал с собой.

Плененный вожак разбойной финской чуди был рослый белобрысый мужик с грубо вытесанным угрюмым лицом. Когда приказной подьячий стал переводить вопросы воеводы о пушках, о пути, каким пришли к Коле разбойники, о Печенге — были ли там? — мужик, стоявший со связанными за спиной руками, беспокойно забегал глазами, замотал башкой.

— Шли по Туломе, а о Печенге он ничего не знает, — толмачил приказной. — Говорит, не он главарь. Какой-то Пекка... Вис...

— Весайнен! — подсказал Благово и обратился к Аверкию: — Этот разбойный атаман Пекка с весны водит на Поморье своих каян-лиходеев. В Кандалакше несколько сотен людей повырезали вместе с монастырскими чернецами... Вот, значит, кого и к нам в гости занесло. Жаль... удрал от меня. Нехудо бы нам залучить этого зверя.

— Говорит, будто сей Висанин храбрый воин, — продолжал подьячий. — Сам король Юхан звал его в свой дворец в Стехольне, дабы вручить награду победителю... — приказной издал звук, похожий на хрюканье, — победителю русского медведя... Про остальное сказать не может, ибо не ведает.

Аверкий подошел ближе к пленнику и пристально посмотрел в глаза.

— А ведь он, Степан Федорыч, врет оттого, что живым хочет остаться. Думает, ты его обменяешь на русских полоняников.

— Русского медведя, говоришь?.. — задумчиво переспросил Благово. — Ну...