Чтение онлайн

– Нет, соседи тоже ничего не ведают, спрашивать их нет надобности. – Он бережно завернул последнюю весточку от Снежаны, спрятал её на груди и тяжело встал.

– Боярин, а ларь-то забыл, – окликнула его звонким голосом девица, когда он дошёл до двери.

– Нет, дочка, не забыл, это подарок, который мы со Снежаной вашей Любви посвящаем, Гордей и Белокрылица, – едва заметно, грустно усмехнулся «боярин». – Живите, как вам хозяйка повелела, и знайте, она вас не оставила. Сейчас мои охоронцы ещё поднесут вам кое-что. – Сойдя с крылечка, он обернулся на основательного молодца и прильнувшую к нему сияющую молодицу: – Любви вам, Светобор и Повилика, – молвил нежданный гость и направился к своим охоронцам, что дожидались его на луговине. – Отнесите в дом остальное, – тусклым голосом велел он Руяру.

Сотник сделал знак, и молодой воин, молча взяв приготовленные свёртки с цветными паволоками, понёс их к теремку.

– Откуда сему боярину ведомо, что меня Повиликой зовут? – удивлённо молвила девица, ещё теснее прильнув к мужу. Тот только пожал плечами.

– Непростой сей боярин, любая, и тётка Снежана непростая, вот и всё, что я разумею, – наконец ответил Светобор.

Когда охоронец вернулся, князь взглянул на последнее пристанище своей любви, на соседние стоящие дальше дома и полуземлянки, что-то хотел сказать, но потом раздумал.

– Я у соседей поспрашивал, они не ведают, куда уехала кружевница, – негромко молвил Руяр, – при всех только объявила, что оставляет молодым свой дом, и приказала им жить в любви, всё!

– Тогда поехали к князю Черниговскому, – молвил Ольг, без привычной лёгкости садясь на коня.

Невесомый плат на своей груди он ощущал всю дорогу, и узоры его ли, или свои, всё время проходили перед очами. Он спрашивал про себя любимую, отчего она так нежданно исчезла из его жизни, чем он её обидел? И ответ появлялся перед ним в виде сложного плетения, и вместе с узором слышал он и голос Снежаны, и даже порой звонкий перелив её коклюшек.

– Мы с мужем и детками когда-то заложили гнездо Лада доброго, а с тобой, мой Лебедь белый, мы гнездо Любви истинной свили. Да столь уютное, что Мокоша и привела в него тех, кто должен в нём обитать и деток пестовать, а они потом сию любовь другим понесут, и так долго будет крепиться мир нашей любовью, коей на всех хватит.

– То доброе дело, не спорю, да как же мы с тобой, отчего для счастья других мы разлучаться должны, родная?!

– Может, наше дело гнёзда те вить, чтоб было, где любви поселиться и птенцов вывести. Сама-то я уже в роженицы не гожусь, летами вышла, а вот другим такую возможность даровать могу.

– Так ведь вместе мы гнездо любви свили, а теперь врозь?

– Как знать, может, придёт время, и Макошь опять узелки свяжет. Только ты сейчас более важным занят – вон какое великое плетёшь гнездо, в котором новая Русь рождается, разве того мало?

– Да что ж это, с юности меня жёны учат, будто неразумного, прежде сестра, теперь ты…

– Так ведь жёны, они-то узоры и ткут из той пряжи, что им мужи привозят… – уже несколько лукаво прозвучал голос.

Так в долгой беседе с невидимой Снежаной доехал князь до Чернигова, где его отвлекли от бесед небесных дела повседневные.

В унынии возвращался домой князь Ольг. В Чернигове со старым Жлудом он дела все по добру и согласию порешал, да тоска его не шибко унялась. Время от времени осторожно прикасался дланью к левой стороне груди, где лежал заветный кружевной плат. Оттого что мысли были заняты, дорога домой показалась короткой.

– Отчего-то дым чёрный над Перуновой горой, – тревожно проговорил Руяр.

– Похож на погребальный, – высказал догадку один из охоронцев.

– Два дня тому волхв Живодар нас покинул, – молвила скорбно первая встреченная ими жена.

Ольг сразу поспешил на Перунову гору, где, невдалеке от Святилища, уже догорал погребальный костёр. Множество кудесников, костоправов и целителей да разного прочего люда молча стояли вокруг скорбного пламени. Увидев князя, расступились, давая ему дорогу. Князь, ещё более помрачнев, стал подле кострища, провожая душу уходящего в Сварожий Ирий волхва.

– Да что ж такое, – воскликнул в сердцах Ольг, когда они с Велесдаром уже возвращались с погребальной тризны, – сестра уехала, любимая исчезла, волхв умер, что-то не так пошло в мире Явском. Или Навском?!

– В том нет противоречия, и ничьего злого умысла тоже нет, – отвечал, как всегда неспешно, волхв. – Мы много взяли в сей раз в явном мире, а он, как тебе ведомо, от иных миров неотделим. Если где-то прибывает, значит, в другом месте столько же и убывает. От любого деяния возникает между мирами дрожь особая, что расходится, как круги на воде. А мы ведь не только явский мир взбудоражили, а ещё волхвованием своим самую Навь тронули, – Живодар, я с Могуном, Ефанда, Снежана твоя, да и ты сам тоже, все мы, так или иначе, с ипостасью навской связаны. Вот и пошли те волны туда-сюда ходить, как прибой морской. А Великий Триглав всегда к равновесью стремится.

– Значит, всё, что случилось, часть платы за победу нашу, отче Велесдар?

– Думаю, так оно и есть.

– В самом деле, не может большая буря вмиг успокоиться, на то время нужно, – согласился Ольг.

Берест, ещё слабый после ранения, едва удержался на ногах, когда к нему, с визгом и радостным лаем, бросились оба его пса, стараясь лизнуть наконец-то возвернувшегося хозяина. Они так радостно лаяли и прыгали вокруг, словно понимали, что вернулся он оттуда, откуда обычно уже не возвращаются. Лемеш, который всё это время присматривал за хозяйством, поочерёдно заключил Береста и Хоря в крепкие объятия.

– Я тут и посеять, и кое-что уже собрать успел, пока вас не было, – радостно сообщил огнищанин. – Огородина, правда, плоха, сыро тут для неё, в озёрной пойме, у меня-то в степи на приволье капуста вот такая выросла, – он показал руками, сколь велика у него капуста, – а тут большей частью и вовсе погнила, квасить будет нечего, – молвил он, а потом помрачнел, видно вспомнив не только об огороде, но и о жене с дочерью.

– Ничего, брат Лемеш, мы весной гряды поднимем, и будет у нас урожай не хуже, чем у тебя на степном участке, – ответил Берест, трепля мохнатые загривки своих ошалевших от радости собак. – Можем даже сейчас те гряды высокие делать начать.

– Нет, Берест, тяжко мне в лесу, как ни крути, а дома ещё горше. Слава Даждьбогу, вы вернулись, подамся-ка я поближе к Киеву, там люду больше, шум, суета. Коней хазарских я троих оставил, остальных продал, хлопотно больно, коров своих тоже, вон пару коз держу, молока на вас хватит, а заботы поменьше, чем с коровами. Да и сена я им уже на всю зиму запас.

После долгого обеда с разговорами, расспросами да осмотром привезённых из дальних стран диковинных вещей пошли втроём, сопровождаемые верными псами, глядеть состояние невеликого хозяйства, состоящего из небольшого рубленого дома, приземистой мовницы на берегу озера, хлева для животных и небольшого амбара. Под навесом у глухой стены амбара было что-то вроде небольшой мастерской. На деревянных колышках на стене висели плотницкие инструменты.