Чтение онлайн

– Вот, отче, дорога мне предстоит, а по ночам сон один одолевает, только не разумею, к чему он, может, ты растолкуешь?

– Эге, княже, – лукаво усмехнулся в бороду Могун, выслушав сон, – ты сам и сестра твоя Ефанда не хуже меня знаки, во сне приходящие, читать умеете. Признайся, однако, что не хочется то исполнять, вот и нет желания уразуметь сон. – Лик старшего кудесника стал серьёзным. – Не советуют боле Боги с Пращурами одной ногой по княжьей стезе идти, а другой по волховской. Выбирать надо, вот и всё, и нет никакой загадки.

Не раз за долгий путь из Киева до Нов-града всплывал в памяти Ольга сей разговор с Могуном. На то и дорога, чтобы спокойно думать, тем более когда позади остались привычные дела и хлопоты, порой не такие важные, какими казались в повседневной суете. Проплывающие мимо лодьи берега, поросшие лесами, в которых царит свой мир, мерный плеск волны о деревянные борта, и в лад всему этому вечному и неторопливому текут такие же мысли.

Ольг не то вспомнил, не то узрел свой ещё детский разговор с отцом. Они тогда ловили сиг-рыбу в заветном месте, где река Волхов в озеро Нево впадала. Такой доброй рыбы более нигде не лавливали, хотя мать смеялась частенько над ними, говоря, что и у самого Приладожья их сосед рыбак Глоба точно такую же добывает. Пока отец готовил невод, девятилетний Ольг наблюдал, как стайки беззаботных мелких рыбёшек беспорядочно носились в тёплом верхнем слое воды. Но вот там, под водой, что-то изменилось, и стайка из беспорядочной круговерти, как снег в метель, выстроилась в осторожную и быструю рать. Теперь все рыбки, будто воины, выполняющие наказ невидимого начальника, плыли то в одну сторону, то все как одна тёмными молниями устремлялись в другую, снова на какое-то мгновение насторожённо замирали и тут же резко срывались в новом направлении… Он хотел спросить отца, кто же это так неожиданно подчинил себе беззаботных рыбок и каким волшебством так ловко управляет ими, но вместо этого почему-то спросил про другое:

– Атер, а правда рекут, что наш род волхвовской? Выходит, и ты волхв, и бабушка моя, она ведь людей лечит, она тоже волхвиня?

– Эка ты вопросами-то засыпаешь. – Отец явно радовался любознательности сына. – Давай сперва невод забросим, а уж потом я тебе попробую ответить.

Лишь после того, как вся снасть оказалась в воде, отец продолжил беседу.

– Волхвом, сыне, нельзя стать, как, скажем, гончаром, скорняком или угольщиком, – пошёл в ученье к рукомысленнику, поднаторел, и вот ты уже худо-бедно, а горшки лепишь, кожу мнёшь или уголь древесный обжигаешь.

– А на волхва разве учиться не надо? – удивился Ольг.

– Как же не надо, всю жизнь волхв учиться должен, с раннего детства и до кончины своей, – молвил отец. – Только ведь одной учёбы мало.

– Так чего же ещё? – в удивлении вздёрнул белесую бровь Ольг.

– Видеть надобно, сынок, по-особому, всё вокруг видеть.

– Да ведь я и так всё добре вижу, даже тех двух чаек, что на дальних камнях сидят, во какой я глазастый.

– Это ты, братец ситный, очами видишь, а волхву одного телесного зрака недостаточно. Помнишь, я тебе про Великий да малые Триглавы рассказывал?

Сын молча кивнул.

– То-то! Волхв должен видеть и то, что перед очами его, и то, что душа чувствует, и разумом понимать да воедино связывать всё, что три зрака ему показывают. Зреть прошлое, и будущее, и то, что сейчас происходит, но далече отсюда за много дней пути, вот как всё непросто для волхвовского зрака, сыне! – поднял палец вверх отец.

– Мудрёно! – восторженно молвил Ольг, стараясь уложить в своём разуме и сердце то, что поведал ему отец.

– Вот ты, сынок, сейчас видишь наш челнок, реку, те округлые каменья у дальнего берега, чаек, небо. Кузнец, скажем наш дядька Кряж, сейчас из горна железину докрасна раскалённую тянет и кладёт её на наковальню, берёт молоток и помощнику своему, молотобойцу молодому, указывает, куда и как ударить. А купец Бажан на торжище в Ладоге барыш считает да ярится, что не с таким доходом рассчитывал обратно домой вернуться. А кроме нашего Приладожья ещё много весей и градов есть, и кругом люд разный живёт, и каждый видит что-то своё, и этим занят, и весь мир для него в этом своём – в торжище, кузнице, в волне морской или речной, в поле огнищанском, в сече лютой или дороге дальней. А волхв, он должен одновременно всех зреть и ещё помнить о Богах, Пращурах, о Земле-матери, Небе-отце и разуметь их тоже должен, как того же кузнеца или торговца, рукомысленника или пахаря, дерево или озеро, горы и травы.

Это вон как с рыбами, которые ходят в освещённой солнцем воде. Каждая по своим делам торопится, кто сюда, кто туда, кто вверх, кто вниз, а потом вдруг будто одним целым становятся и в нужную сторону как одна плывут. Вот так и волхв, всех людей и всё, что живёт и растёт на матушке-земле, зрит как нечто единое, из многих частей состоящее, и оттого ведает, куда этому единому надлежит двигаться, а куда нет.

Ольг опять надолго задумался и, только когда нос лодьи уже ткнулся в небольшой деревянный мосток, снова спросил:

– А как же он может указать всем сразу, куда идти, а куда хаживать не надо, его-то не могут все одновременно услышать, далеко ведь, и разные все, сам рёк, что у каждого свои дела?

– Так ведь волхв настоящий, он кромешник, на кромке самой трёх миров живёт – Яви, Прави и Нави, оттого по трём сим мирам и расходится глас его, и мысль, и познания. Каждый человек с каким-то из трёх миров крепче, чем с остальными, связан, через этот мир ему и приходит, куда идти нужно…

«Выходит, в детстве и молодости, когда передо мной в час опасности тёмным туманным сгустком возникал кельтский крест, то было не совсем волхвование, а только подготовка к нему, – подумал седовласый Ольг. – Многие добрые воины чуют опасность загодя, и то понятно, – каждый человек живёт не только здесь, в Явском мире, но и с Навью связан, вот и получает оттуда знак, что приблизился к Нави вплотную и она обдала его своим холодным дыханием. Однако волхв, как сказал атер, он кромешник, живёт на тонкой кромке миров и потому зрит не только себя и ближников, но весь мир в его огромности».

– Сыне, – почти явственно услышал князь, – меня нет рядом с тобой, но мы говорим, и ты меня слышишь. Даже если случится так, что волхвы уйдут из мира явского, по тем же конам родятся люди, которые пройдут их путь и научатся слышать тех, кто пребывает вместе с Богами и Пращурами. Может, кто-то услышит тебя, или меня, или Велесдара с Могуном, или иных сварожичей, кои ещё и не родились…

«Спасибо, тебе, отче, что не покидаешь меня и в зрелости и советом своим помогаешь, – проговорил про себя Ольг. – Скоро буду в родном Приладожье. С Ефандой поговорю, наш родовой курган проведаю. А ещё… знаешь, последние годы я часто порывался разыскать Снежану. Но то дела княжеские не позволяли, то сомнения, что, если бы хотела она, давно бы сама объявилась. С последним её даром я никогда не расстаюсь, храню плат у самого сердца. Когда бывает совсем тяжко или просто выпадает свободная година, достаю бережно сие кружевное письмо, гляжу на хитросплетения узоров и веду с ней беседу. И поверишь, атер, часто бывает так, что нахожу в тех узорах ответы на непростые вопросы. Я ведь прежде считал себя обойдённым в любви, да светлые боги даровали мне возможность познать счастье…

Теперь я твёрдо решил разыскать возлюбленную или… или хотя бы её могильный камень…»

Седой старец думал свои думы, и верный Руяр не мешал ему. Свентовидов воин несколько потяжелел и тоже побелел власами, но, как всегда, хранил крепкую воинскую стать, и рука его была достаточно тверда. С теплотой и незнакомой прежде некоторой тоской в душе он вспоминал Огнеяра. Привёл же Свентовид волей своей ту повитуху, что вручила ему сына Божедара и Дивооки, которому он стал восприемным отцом. Так нежданно он, никогда не имевший семьи, обрёл сына. Дивоока-то потом вышла замуж за хорошего мужа, детки ещё у них родились. Но Огнеяр, которому он сам дал имя, был его лучшим воспитанником и учеником. Данное князю слово о том, что сам будет заботиться о семье погибшего воина, Руяр исполнял тщательно, как и всякое другое взятое на себя дело, но в этом случае кроме долга его влекло к мальцу неведомое до того настоящее отцовское чувство. Унаследовавший остроё чутьё Дивооки, силу и воинские способности Божедара, под зорким оком Руяра златовласый отрок скоро стал умелым воином и теперь уже служит десятником в личной охороне князя Игоря.

Мысль о том, что где бы он теперь ни был и что бы с ним ни стряслось, а там, в Киеве, остался сын, наполняла душу старого Свентовидова воина неведомым сладостным чувством.

Могучий старец с распущенными по широким плечам седыми волосами, восседающий на белом широкогрудом коне, выглядел выходцем из древних сказаний, воплощением самого Одина или Перуна. Ехал он не торопясь, величаво и спокойно. Да и куда спешить, когда уже всё в его жизни давно «отторопилось». Четверо крепких воинов молча следовали за седовласым. Вот неразговорчивые всадники достигли холма с большим гранитным камнем на самом навершье. Старец кинул окрест пронзительный взор, задержав его на высоком вязе, что рос у подножия холма, потом спешился и стал неторопливо – всё-таки восьмой десяток разменял – подниматься по склону, жестом повелев воинам остаться. Достигнув вершины, возложил свои большие натруженные руки на знакомый могильный камень, уже изрядно поросший мхом, и стал говорить с ним.

– Видите, родные мои, – неспешно рёк седовласый муж, – какой длинной оказалась моя жизнь. Атер, я теперь старше тебя, хотя от смерти не бегал. Недавно ты встретился с мамой, теперь вы вместе. Я старался жить, как вы меня учили, и сила вашей любви берегла меня все эти годы. – Старец-воин помолчал, потом коснулся длинными сухими перстами позеленевшего знака «аильм». – Сколько же лет прошло, когда я выбил сию руну? Ингарду всего четыре лета тогда было. «Четыре… как лучей этой руны», – вдруг подумалось ему. – Да и весь мой жизненный путь напоминает крест «аильм», солнечный знак четырёх его домов. Вот Заход, – шуйца коснулась конца солнечного креста, – там я выбил первую руну на морской скале, после того как мы с Рарогом вернулись из похода в Галлию и Италию и избежали многих опасностей. – Десница легла на десной конец руны. – Это Восход, где была первая битва с хазарами, Руриково поле.