Чтение онлайн

Анна никак не могла уснуть, а только начала задрёмывать, перед топчаном возникла настоятельница – то ли во сне, то ли наяву.

– Прощай, Анна, – прошептала она, словно не решаясь потревожить спящую, и тут же легонько потрясла её за плечо. – Светает. Лошади уже запряжены. Лучше тебе отъехать незамеченной.

– Мне? Куда? – Анна вскочила, отшвырнула на пол ряднинку [26] , шлёпнулся под ноги настоятельницы дубовый изголовник. Та молча подняла их, спокойно положила на место. – Зачем, зачем отсылаешь? Я же ничего никому не скажу. Ей-богу, ни словечка! Или я виновата, что хотела помочь той бедняге?

– Ах, нет, – ни за то и ни за другое. Впрочем, можно и так: и за то и за другое. Ты нарушила наш устав в первый раз, и можно было бы просто наказать тебя за это послушанием. Но ведь ты же будешь нарушать его постоянно, потому что монастырь не для тебя – ты родилась для воли, девочка, здесь ты просто зачахнешь. Ты же буйная головушка, жизнелюбка.

– Мне жизни не будет без иконописи!

– Ах, деточка, что ты знаешь о жизни? – сказала настоятельница грустно и, подойдя к иконостасу, поправила в лампаде фитиль. Крохотное пламя, воспрянув, озарило смуглое лицо святой Анны, её огромные печальные глаза. – В монастырских кельях не живут, а хоронятся от жизни, с усердием готовятся перейти в мир иной и земным пренебрегают. А разве для того человек на свет является, чтобы сразу о другом мире помышлять, от своего естества отказываться, насильно плоть усмирять? Не зря же Бог создал людей разнополыми, не по ошибке же!

Настоятельница стояла к Анне спиной и говорила, словно бы и не ей, а размышляла вслух.

– По-моему, грех это – молодых в монастырях держать, от мира отрывать. Пусть предназначение своё, долг свой перед природой сначала выполнят: детей родят, на ноги поставят – а там уж клобук надевают.

– Моё предназначение – иконы писать, – сказала Анна строптиво, – сама же ты не раз говорила, матушка, что дар у меня. От Бога!

– Говорила и от слов своих не отказываюсь! – настоятельница резко повернулась, всколыхнула спёртый воздух кельи – взметнулся огонёк лампады, и будто тень скорби пробежала по лицу святой Анны. – Однако дар этот у тебя преждевременный: не научились миряне ценить дарования, не научились лелеять их, не обременять людей талантливых делами житейскими. Тяжело пока даровитому человеку в миру, в непонимании и отчуждении, вот и бегут помеченные искрой Господней к монастырям, словно зверушки в половодье к островкам тверди, а спасение далеко не все находят. Я не нашла его, Анна. Я очень, очень несчастна. Ни книги, ни живопись не радуют. Мне стало неинтересно, тоскливо писать лики святых, вглядываться в их рисованные очи. С каким наслаждением смотрела бы я в глаза своего мужа, любовалась бы земным лицом своего ребёнка.

А какие греховные сны мне снятся, Анна! Да разве мне одной? Считается, что дьявол нас, Христовых невест, смущает. Только не дьявол это, Аннушка – природа бунтует против насилия над ней, пытается вернуть заблудших на путь истинный. И если бы не десять лет между нами разницы, бежала бы я с Юрием. Убежала бы за тридевять земель, и никто бы не сыскал нас. Люб он мне. Очень. Хотя и мальчик совсем. Но вот одумалась – не смею его губить. Уедешь ты. Уедешь, чтобы прожить свою земную, женскую жизнь, да и мою тоже. Мы ведь так похожи с тобой. И при крещении получили одно имя, Анна, благодать. Я от своей благодати сама отказалась…

Она замолчала. Анне показалось – плачет, но настоятельница продолжала ровным голосом, властно:

– Я не могу допустить теперь, чтобы и ты отказалась, чтобы перестала, как тебе на роду написано, быть женщиной.

– А как же икона святой Евфросинии?

– Да не стоит это всё простых радостей жизни. Ох, как я хочу ребёнка. Боже, Боже мой! Понять не могу, отчего эта мерзавка решила избавиться от своего. Позора испугалась, нищеты? Но что значат они по сравнению с радостью материнства! Сжечь бы её, подлую, в срубе, но нет, пусть мучается, пусть о смерти денно и нощно мечтает. Она ведь рубашку у тебя выпросила, чтобы верёвку сделать. Она преступница. Она мученица. И я завидую ей. Да, да! Потому что она осмелилась любить.

Настоятельница ходила по келье, туда-сюда, туда-сюда. «Мечется, словно недавно пойманная рысь, – подумала Анна, – а ведь она и в самом деле в клетке, и путь на свободу ей закрыт».

– Ты успеешь ещё вернуться в эту клетку, – усмехнулась настоятельница, – когда пресытишься жизнью, когда исполнишь свой долг любви, супружеской и материнской. А сейчас одевайся и собирай пожитки. И не мешкай – силой выдворю. – Она присела на топчан и задумалась.

Анна принялась собираться. Всё у неё валилось из рук, громыхнула иконой, вынимая из киота. Настоятельница вздрогнула:

– Ты береги её. Удивительное, думаю, неповторимое творение. Сколько раз в твоё отсутствие я приходила полюбоваться ею, и всякий раз казалось, не на икону смотрю – в зеркало заглядываю. И совсем недавно поняла: икона эта хотя и византийского письма, но не древняя, просто по образу древней сработана, а писана она с тётки твоей Анны, которая тоже не успела прожить свою женскую жизнь, умерла рано, да ещё в чужой стороне, и детей у неё не было. Вот и выходит, что и за неё ты должна познать радость материнства, долюбить…

– Я попробую, – сказала Анна и всхлипнула, – попробую. Но писать тоже буду, и напишу святую Евфросинию. А этот образ дарю тебе. Молись за меня, матушка, – и она поцеловала настоятельнице руку.

Вопреки Анниному опасению её нежданному приезду домочадцы не удивились, а только обрадовались. Мария Ярославна, оказалось, отправила в монастырь гонца – со дня на день ожидали сватов из Переяславля Рязанского. И женская половина княжеского терема так была занята подготовкой к их встрече, что про Анну во всей этой суете вроде бы и забыли. Она слонялась по хоромам и по подворью и не могла найти себе занятия, и никто не собирался вовлекать её в какое-нибудь дело. Попробовала рисовать, но не заладилось – мешали тревожные думы. Сколько себя помнила, она мечтала стать великой княгиней Рязанской, и вот до осуществления мечты остались считаные дни – и нет радости, а главное, исчезла любовь к мальчику, которого она, а за нею и все её близкие называли «суженым». Анна пыталась представить его лицо, но навязчиво вспоминались почему-то красные сапожки и та ночь, когда душила его в своих богатырских объятиях Ледра.

Анна отыскала каморку, где, по её представлению, обитала соперница, но дверь была заколочена. Спросила осторожно у Марьюшки, но та считала полотенца в приданом, и важнее этого дела для неё ничего не было, лишь отмахнулась досадливо. А мамка, прощённая и вновь приставленная к своему дитятку ненаглядному, ответила неопределённо:

– Должно, со двора съехала: княжичи-то в силу вошли.

«Уж не отправилась ли она с великим князем в Переяславль, – ревниво подумала Анна. – Если так, то сгоню, непременно сгоню, как напакостившую кошку».

Наконец приехали рязанские сваты и с ними князь. Мамка, оглядев его, сказала уверенно, с одобрением:

– Великий князь, Василий Иванович, в силу вошли.

Анна силы не заметила: князь был щуплым, невысоким, будто и не вырос за два года, с мелкими чертами лица, остроносенький – не дурной, но неприметный. Она смотрела на него из окна светёлки. Встречать его ей не разрешили: князь ведь не был больше домочадцем и приехал сватать, как посторонний, и встречали его, как постороннего. Только Марьюшка забылась и расцеловала Василия. А князь Иван поздоровался подчёркнуто сухо и, запамятовав о давнишнем сговоре, собрал вдруг совет из родственников и самых доверенных приближённых, чтобы решить, давать ли согласие на брак. Собравшихся поступок князя обескуражил. Кто-то из бояр напомнил, что был прежде сговор, что великие князья Московский и Рязанский крест целовали.

– Дававших клятву нет теперь в живых, – спокойно возразил Иван, – да и когда они клялись, сестры моей ещё на свете не было.

– Но сговор, Ванечка, Иван Васильевич, – перебила Мария Ярославна, – в Переяславле скреплялся. Неужели ты не помнишь?

Князь отрешённо молчал, как замолкают, пережидая посторонний досадный шум, и продолжил, оставив вопрос без внимания:

– Сейчас не с Рязанью крепить нам союз надо и не с Ордой, а с Западом. Да. И я жалею, что у меня одна сестра. Польский король…