Чтение онлайн

Да, действительно, во время 1-го и особенно 2-го штурмов города погибших воинов хоронили вблизи рубежей обороны, и в исключительных случаях – на городских кладбищах. Анализ боевых сводок между 1-м и 2-м и, особенно, между 2-м и 3-м штурмами позволяет сделать вывод о больших потерях в личном составе во всех секторах, особенно, в 3-м и 4-м. Так, даже во время условного затишья (?) между январем и мартом 1942 года наши официальные безвозвратные потери составили более 15 тысяч человек. Где в эти периоды хоронили павших воинов? Где хоронили павших воинов во время третьего, последнего и самого кровопролитного штурма? Быть может, не было достойного примера или массовой гибели людей на Руси давно не наблюдалось?

Во времена «недоброй» (?) памяти Императора Николая Павловича в ходе Первой обороны Севастополя мертвецов соборовали полковые и экипажные священники, хоронили их похоронные команды на небольших кладбищах, стихийно образовавшихся за каждым бастионом. Так, защитники 1-го и 2-го бастионов использовали для захоронения павших кладбище, расположенное между 2-м бастионом и Малаховым курганом. Защитники Малахова кургана и Третьего бастиона использовали Корабельное кладбище в Доковом овраге. Защитники 4-го бастиона хоронили своих павших воинов в балочке между Театральной площадью и левым фасом 5-го бастиона, ниже нынешнего кинотеатра «Дружба». Защитники 5-го бастиона хоронили своих павших в бою товарищей в районе нынешнего кладбища Коммунаров и площади Восставших. Надгробный памятник над могилой мичмана Мейснера еще в 90-е годы ХХ века оставался в районе центральной клумбы на площади Восставших.

Считается, что распоряжение свозить павших во время Первой обороны воинов на Северную сторону дал адмирал Павел Степанович Нахимов. Кто бы ни сделал это разумное и дальновидное распоряжение, но с января 1855 года, когда число ежедневных жертв обороны стало превышать все разумные пределы воображения в масштабах гарнизона павших воинов стали организованно собирать и перевозить на Северную сторону для последующего захоронения на Михайловском военном кладбище и на вновь образованном Военном кладбище. По способу формирования могил это кладбище вскоре получило название «Братского».

Как водится при нашей российской безалаберности параллельно с кладбищами Северной стороны продолжали использовать и старые «бастионные» кладбища, особенно если это касалось погибших офицеров, друзья и сослуживцы которых могли организовать индивидуальные захоронения. В этом случае, если местом захоронения и была Северная сторона, то в основном для индивидуальных захоронений использовалось Михайловское военное кладбище. Последующие 20 лет после Первой обороны предпринимались серьезные усилия для формирования и обустройства воинских кладбищ и, прежде всего, – оборудования Братского кладбища. Этот процесс лично курировал император Александр Второй, а после его кончины – Император Александр Третий. Но даже при этом, у России на международном уровне было немало проблем с Францией, Англией и Италией по проблемам захоронений, содержанием могил, охране кладбищ и пр.

Нам же остается поставить вопрос резче и конкретнее: где погребались советские воины, погибшие с января по май и, особенно, в ходе отражения третьего штурма Севастополя с конца мая до первых до конца июня 1942 года? Уверен, что мой вопрос нашим «окультуренным» и «обысториченным» чиновникам может показаться провокационным. То есть, как это где? А вот так, без «то есть», где? Как говорил мой маленький племянник: «…а покази!».

Наибольшее число потерь в период третьего штурма пришлось на потери от огня крупнокалиберной артиллерии и авиации противника. Бойцы на позициях в большинстве случаев были засыпаны землей, щебнем, осколками бетона, либо разорваны на части. До тех пор пока существовала такая возможность тела погибших по ночам свозились специальным автотранспортом в район причалов Камышевой бухты, загружались на баржу, которая выходила на рейд; ботопорты правого и левого бортов отбрасывались и останки людей, связанные телефонным кабелем с привязанным балластом, сбрасывались в воду. Судя по всему, баржа не всегда далеко отходила от берега, и сброс скорбного груза происходил на глубине 10-15 метров.

В 1962 году я – двенадцатилетний севастопольский мальчуган с группой своих ровесников впервые в жизни получил возможность нырять в маске с ластами. Не стану скрывать, интересовали нас не только крабы, но и предметы военного снаряжения, оставшиеся в море с военных лет. Ныряли мы в основном в прибрежной зоне с глубиной от 3-х до 5-ти метров, но иногда заплывали и глубже. Бывали дни, когда прозрачность воды была поразительной и достигала 10-15 метров. В один из таких дней мы и обнаружили человеческие кости, лежащие слоями на грунте. Насколько обширна была это подводная «костяница», сказать сложно. Наше внимание привлекли кости, лежащие на небольшой «баночке» – возвышении грунта, расположенном справа от фарватера, идущего в Камышовую бухту, ближе ко входу в Казачью бухту.

Из своей необычной «находки» мы не делали секрета, рассказывали о ней во дворе и в школе. Мы уже тогда были наслышаны о громадных человеческих жертвах последних дней обороны и отнесли свою мрачноватую находку именно к этой категории. В те годы в районе Камышевой и Казачьей бухт активно велось строительство и оборудование рыбного порта. Работала техника, предназначенная для углубления и расширения судоходного фарватера. Впредь место это мы старались обходить стороной, благо на побережье было много доступных для ныряния мест. Кстати, войсковые части освободили побережье в районе мыса Херсонес только в конце 50-х годов.

О происхождении этих костей на дне моря я узнал в 1987 году от своего однофамильца Никольского Николая Михайловича, полковника в отставке, в свое время служившего уполномоченным особого отдела в 8-й бригаде морской пехоты. От него я впервые услыхал о существовании заградительных отрядов из моряков, использовавшихся в ходе боев на севере Крыма, а затем – при боях под Севастополем. Назывался такой прием просто – второй эшелон войск для обеспечения боевой устойчивости первого… Любопытен тот факт, что эти «специальные» мероприятия проводились задолго до введения приказа Наркома обороны № 227. Николай Михайлович поведал и о практике внесудебной расправы с паникерами, трусами и потенциальными дезертирами. Расстрелы их производились в особо отведенных местах каждого сектора обороны, но если позволяла обстановка: на месте старой 24-й батареи, на южном берегу Стрелецкой бухты недалеко от Щитовой станции. Тела расстрелянных паникеров, трусов и пр. по ночам топились с баржи. Николай Михайлович рассказал о секретной директиве Военного Совета флота, предписывающей столь своеобразный способ «захоронения» тел расстеляных преступников. На мой вопрос о происхождении большого количества костей вблизи того же мыса, старый «особист» не исключил подобной практики «захоронения» воинов, погибших большими массами в последних боях за Севастополь. Также возможно, что немцы и румыны, освобождая прибрежную зону от громадного количества мертвых тел, попросту сбрасывали трупы в воду...

Однозначно можно утверждать, что это было преступное решение и оно повлекло преступное действие. Можно ли было ожидать другого решения в стране, где десятилетиями в армейских строях и на рабочих митингах с надрывом распевалась песня:

«На Дону и в Замостье треют белые кости,

Над костями шумят ветерки.

Помнят псы-атаманы, помнят польские паны,

Конармейские наши клинки…»

При этом мало кто из поющих сомневался, что рядом с «белыми» костями тлеют точно такие же «красные» (?) кости, и те же самые ветерки над ними шумят…

Кстати, а быть может, и не совсем кстати, уже другие слова все той же героической песни попадают в унисон с нашей темой: «…мы с Буденным ходили, на рысях, на большие дела…». Героический командарм Первой конной, командую летом 1942 года Закавказским фронтом, уже только по своей должности был обязан контролировать напрямую подчиненный ему СОР, со всеми его делами, большими и малыми… Это пусть жителям московского мегаполиса, задыхающимся в автомобильных пробках, дышащим выхлопными газами и толкущимся в многоярусной толпе площадей, рассказывают сказки об ограниченном севастопольском плацдарме, о нехватке рабочих рук, о бесконечных артобстрелах и бомбежках, не позволявшим по-христиански, или, хотя бы по-людски, похоронить покойников…

В тылу Севастопольских оборонительных рубежей, в треугольнике, образованном бухтами Стрелецкая, Камышевая и мысом Фиолент по сей день существуют большие массивы земли, в то время не особо привлекательные для немецкой авиации, где при желании можно было разместить и оборудовать с десяток кладбищ, подобных «Братскому». Не было желания заниматься этой малоприятной проблемой. Да и потом, при скотском отношении руководителей обороны к живым людям, стоило ли ждать более трогательного отношения к павшим воинам? Заслуживают ли руководители обороны Севастополя осуждения за подобные деяния? Даже если предположить, что соответствующее разрешение на захоронение было получено из Главного политуправления, суть дела не меняется. Прежде всего, потому, что подобный вариант «захоронения» (?) был, наверняка, предложен самим местным командованием, либо «грамотно» подсказан московскому руководству, не забывая о том, что выполнение заведомо преступных приказаний не снимает ответственности с исполнителей.