Великая война
Шрифт:
Эту приправленную литрами выпитой водки низкопробную комедию в трех действиях с криками, директивами, биением себя в грудь, где лягушки изображали гиен, через три недели закончили немцы, опустив занавес на вульгарной крымской сцене. По Брестскому договору, который народный комиссар Лев Троцкий наконец-то смог подписать, поскольку его больше не посещала и не преследовала странная улыбчивая четверка уродов, немцы получили контроль над всем Черноморским побережьем. Их предшественники, одетые в серую летнюю форму, вошли и в Ялту, и в Севастополь в последний год войны, а революционеры поменяли личину и бежали в неизвестном направлении. Эти добрые люди из Севастопольского Совета в своем бегстве опираются на старорежимные манеры, которые они еще могут помнить, в то время как члены Ялтинского Совета отступают дальше на север, кляня все на свете, оставшись в одиночестве в купе местных поездов, и мечтают о снеге и настоящей русской зиме, словно она без труда их превратит из лягушек в гиен.
Немцы, таким образом, входят в последний момент, и Николай Николаевич снова становится свободным, или просто «свободным человеком». Половина его окружения на свободе сразу же становится жертвой испанки, но великий князь все еще жив, или «только жив». Уже в конце этого года он и сам осознает, что его ждет изгнание. Долговременное. Пожизненное. Он не может взять с собой своих борзых собак, свое имущество, свою Россию, страну, похожую на миф, а величие власти Романовых может сравниться лишь с возвышенностью и недосягаемостью эллинских правителей. Куда ему направиться? На юг, где мелкие лесные речушки журчат среди корней апельсиновых деревьев, или на север, где в жестокий демократический век только снег будет похож на русский?
Как и многие другие, он отправился в порт Севастополя. Не было ни напряжения, ни злости. Только взгляд, как некогда, с высоты устремленный в окружающий реальный мир. А этот день, последний день его пребывания на родине, отчаянно сопротивлялся ему, кидался на него подобно тысячам стремительных лошадей, хватающих воздух разинутыми ртами и рвущих его на куски, как белые невинные кружева… Когда он прибыл, подъездные пути между мысом Херсонес и Балаклавской бухтой сотрясали грозные взрывы. Где-то позади, в Крымском ущелье, стояли белогвардейцы, и мертвые, подобно пелопоннесцам, все еще ждали дальнейших приказов. А внизу, у моря, причалы были переполнены. К порту приближалась весьма странная процессия беженцев. Шестерки коней, тянувшие за собой роскошные автомобили и домашний скарб, дамы с собачками, офицеры со взглядами самоубийц в крестьянских телегах. Кого и чего только не было в этой процессии!..
Для Николая Николаевича, великого князя, «Железного князя», дважды назначенного главнокомандующим всеми русскими войсками, Великая война закончилась, когда он ступил на палубу парохода «Константин» и схватился за ограждающие леера, как будто испугавшись упасть. В этот момент он ничего не чувствовал, в его сердце дул северный ветер, но он бессознательно ощущал, что «история смотрит на него» и он должен продемонстрировать хотя бы немного обычных чувств, которых не находил в себе. Однако великий князь ошибся, как и многие другие, поскольку в эмиграции он получит ту же анемичную группу крови, что и остальные, и войдет в число людей «двадцать пятого часа» — в то время как история повернулась к нему спиной еще на трапе парохода «Константин», когда он театрально схватился за леера, словно боясь упасть в Черное море и там, в тишине воды, утонуть под корпусом корабля.
В тот же день, когда великий князь вышел из военного романа и превратился в обычного гражданина, ефрейтор 16-го полка фон Листа Адольф Гитлер стал жертвой газовой атаки британцев, одной из последних на Западном фронте. Это случилось 14 сентября 1918 года. Во фронтовом госпитале ему оказали первую медицинскую помощь, а затем перевели в резервный военный госпиталь города Пазевалька. Лечащий врач заявил, что капрал не получил серьезных травм глаз и дыхательных путей, а временная потеря зрения произошла из-за «истерической слепоты», так же как временная потеря речи стала последствием «истерического онемения».
В самом конце Великой войны этот истеричный пациент с повязкой на глазах слоняется по коридорам госпиталя в Пазевальке. Он ощупывает тупые предметы и других пациентов, но по коридорам ходит прямо и ступает гордо, как настоящий раненый герой. Он больше не может самостоятельно записывать свои мысли в «блокнот Макса Осборна», поэтому находит молодую веснушчатую медсестру, которая делает это за него. Своим шелестящим голосом он едва произносит слова, которые нужно записать; хотя на карточке указано другое имя, он представляется ей именно как «Макс Осборн, исследователь таинственного Берлина и голос героического прусского прошлого»; врет ей, что зарисовки немецких солдат — это черновики статей, которые он направляет в один берлинский туристический журнал. Водя рукой этой доброй сутулой медсестры, он пишет: «Немецкие солдаты на линии Зигфрида похожи на…», а потом узнает, что эта последняя линия обороны прорвана. Он пытается заплакать, но слезы из-под марли на глазах не текут по его лицу. Он отталкивает полюбившую его медсестру и садится на свою кровать. Срывает повязку, успевает осмотреться вокруг себя и в мутном мареве видит палату на десять пациентов; говорит про себя своим когда-то глубоким голосом: «Измена! Измена!»
Для Адольфа Гитлера, ефрейтора 16-го полка фон Листа, Великая война закончилась, когда он без разрешения врачей покинул госпиталь в Пазевальке. В последнюю ночь исчезла и его больничная карта, поскольку в последний момент ефрейтор выкрал ее и забрал с собой…
Великая война была закончена, но не совсем…
СВОБОДА УМЕЛА МОЛЧАТЬ
Исход Великой войны был предрешен, но в самом конце она должна была получить свои последние жертвы… Франше д’Эспере, главнокомандующий союзными войсками на Балканах, посетил регента Александра в его бревенчатом домике на фронте вблизи Елака. Они говорили о прорыве фронта и о победах, а думали о смерти. О многих смертях. А когда планируется так много смертей, кто сможет заметить одну маленькую любовь? Эта любовь в Салониках была настолько недолгой, что ее даже едва заметила одна короткая улица Эрму, обитатели которой ежедневно затевали ссоры в четыре часа дня. А вот четырехэтажный дом № 24 эту любовь увидел. Для третьего этажа она была почти скандалом, но все же то была одна маленькая любовь в тени множества смертей. Как она возникла, этого даже майор Радойица Татич не мог бы объяснить. Он помнил только, что прямо перед наступлением на Балканском фронте получил один день и одну ночь отпуска для того, чтобы вернуться в Салоники и забрать из своей съемной квартиры на улице Эрму № 24 зимние вещи.
Полдня он проведет в дороге с фронта в тыл. В пути он не увидит ничего особенного, и этот день ему совершенно не запомнится. Однако следующую за ним ночь майор не забудет никогда.
Как ближе к вечеру 12 сентября он встретил британскую медсестру, майор позже не мог объяснить ни одному из своих поручиков. Ее звали Аннабель, Аннабель Уолден. Она подошла к нему, как тень, как усталая сука. Майор остановился на пыльной улице. Напротив него стояла белокожая женщина. Соседи с обеих сторон улицы Эрму громко ругались на греческом языке, хотя четыре часа пополудни давно миновали и уже смеркалось. У Аннабель были короткие светлые волосы, округлое лицо островитянки и глаза, похожие на две большие пуговицы, пришитые голубыми нитками. Майор пошатнулся, стоя вполоборота и опершись на левую ногу, которая у него немела еще со времен Албанского похода. Он увидел ее. Она посмотрела на него. Он знал, что завтра возвращается на фронт и ему отчаянно нужна женщина. «Майор Татич», — вежливо представился он и прикоснулся к козырьку фуражки. «Аннабель Уолден», — ответила она, как героиня, сошедшая со страниц английского романа, написанного в лучшем, XIX веке. Он протянул ей руку. Она ее приняла.
Он знал только то, что должен к ней прикоснуться, что все его существо расцветет уродливым цветком, если эту последнюю ночь перед наступлением он не проведет с женщиной. Но он был сербом, а она англичанкой. Она говорила на английском и немного на греческом. Он говорил на сербском и военном французском. Они поднялись на третий этаж обычного красного четырехэтажного дома в Салониках. Майор открыл дверь. Они сели на кровать в убогой комнатушке майора. Им ничего не мешало: ни запах плесени, смешавшийся с угольной пылью, ни сломанные жалюзи, сквозь которые пробивались последние лучи солнца над широким заливом. Ничто романтическое не пришло им на помощь — ни запах миндаля, ни далекая песня босоногих женщин. Никакой романтики, ничего, но они полюбили друг друга.
Он хотел что-нибудь сказать ей, но под рукой был только «Военный разговорник на пяти языках». Как сказать ей о любви? Он принялся лихорадочно перелистывать книжку. В разделе «Прачечная» ничто не могло помочь. Раздел «Почта» тоже не дал ничего, что помогло бы ему произнести «любовь». И тут Татич сообразил: он болен, конечно, он болен, если так хочет эту Аннабель в последний вечер перед наступлением. Яростно перелистал страницы, пока не дошел до раздела «У врача». Он начал на греческом: «Den ime kala», продолжил на французском: «Je ne suis pas bien» и в конце на английском: «I am not well». Потом, уже в отчаянии, добавил на ломаном сербском: «Я, я… не есть хорошо, не есть хорошо…» Возникла пауза. Он снова листает страницы. У него нет диареи, его не мучают боли в животе, не дергает зуб, в котором, наверное, есть кариес. Наконец, находит фразу доктора: «Donnez moi votre main», «Give me your hand!»
Кажется, Аннабель понимает его, поддается на уговоры: «Give me your hand! Дайте мне руку», — повторяет он и хватает ее холодные ладони, но она отшатывается. Он разочарован. Слегка отворачивается в сторону, пока она гладит его волосы. Наконец он снова переводит свой взгляд на Аннабель. Его рубашка уже распахнута, член напряжен. Он уже не соображает, кто он, знает только, чего хочет. Опрокидывает англичанку на кровать, но она отвешивает ему пощечину и выходит из комнаты. Майор рассержен. Она выходит в коридор и стоит с другой стороны двери. Ни одного звука: ни из комнаты, ни из коридора, даже уличная ссора, похоже, прекратилась. Он слушает изнутри, прислонив ухо к двери. Она стоит всего в десяти сантиметрах или в четырех британских дюймах от него и сжимает маленькие кулачки, словно собираясь ударить ими по двери. Затем она нарушает тишину. Кричит что-то на английском, опускается на корточки у порога и плачет. Всегда готовые к скандалам соседи начинают собираться в коридоре и сердито ей угрожать. Услышав это, майор открывает дверь и снова впускает в комнату свою англичанку. Захлопнув дверь, он решительно переходит на сербский. Он рассказывает, а она слушает его, как будто понимает.