Чтение онлайн

Нет сомнения, что слава Екатерины не без пятен, что пред судом Божиим и человеческим она не может быть оправдана во многих из своих дел; но в ее деятельности надобно отличать две стороны: человеческую и государственную, и ошибки ее в первом отношении не могут заслонять перед нами незабвенных ее заслуг в последнем, а притом Екатерина и как человек является по большей части мудрою, благою, великою. В сердце ее не было ни холодности, ни жестокости; ее поступки в домашнем, как и в царственном быту представляют множество примеров великодушия, милости и сострадания. Она ценила сопряженное с положением монарха счастие делать добро, и обильно пользовалась этим счастием. Но Екатерина была человек: если для виновного подданного пред судом правды и закона бывают смягчающие обстоятельства, то не должны ли таковые существовать и для монарха пред судилищем истории? Недавно один французский писатель, г. Рамбо, с редким беспристрастием заметил: «Екатерина II может только выиграть от ближайшего с нею знакомства; настоящая история всегда будет к ней снисходительнее памфлетов, долго заступавших ее место» [2] . Судя по этому отзыву, можно ожидать, что наконец и западноевропейская литература будет отдавать справедливость бессмертной императрице. С другой стороны будем надеяться, что сами русские станут более прежнего относиться к ней с осмотрительною критикой.

Последовавшее в 1873 году открытие памятника Екатерине II представляется знаменательным событием и в отношении к разработке ее истории. Со всенародным признанием ее заслуг перед целым миром, с торжественным заявлением общего уважения к ее памяти должен наступить у нас новый период в оценке разных сторон ее царствования. Теперь величие ее утверждено несомненно: разнообразные суждения о частностях ее дел и характера уже не могут быть опасны для ее славы. Конечно, полной, совершенно удовлетворительной истории Екатерины еще нельзя ожидать в скором времени, но мы можем уже стремиться к такой истории. Мы обязаны теперь, с обильными источниками в руках, беспристрастно исследовать разные отрасли ее деятельности, отдельные события ее царствования, взвешивать стороны ее характера, и таким образом готовить предварительные труды для обширного исторического здания. Иметь памятник Екатерины и не иметь ее истории, написанной русским и в России, служило бы не к чести нашего образования и нашей науки.

Как ни разнообразны суждения писателей о нравственном достоинстве и душевных качествах Екатерины, но в одном все согласны: в признании силы ее воли, величия ее ума и многосторонности познаний. Не многие исторические лица так поражают воображение своею необыкновенною судьбою и блестящими успехами, как Екатерина. Но в этой судьбе еще не столько замечательно самое возвышение Екатерины, сколько удивительное соответствие между потребностями нового положения и способностями ее, совершенная подготовка, которая в ней оказалась для выпавшего на долю ее великого призвания. Тридцати трех лет от роду она является на престоле уже в полном развитии своей государственной мудрости и мощного характера. Но ключ к ее энергической деятельности скрывается в предшествовавших обстоятельствах, в тех восемнадцати годах, которые она перед тем прожила при русском дворе; не без значения для ее будущего и ранняя молодость, проведенная ею в Германии. Одну из самых интересных задач для историка составляет исследование вопроса: как образовался постепенно этот характер, как скопились те сокровища опытности и знания, которыми обладала Екатерина; как могло в слабой женщине развиться такое изумительное могущество духа, такая твердость и последовательность воли; откуда могла принцесса, вступившая на политическое поприще уже пятнадцати лет от роду, взять такое глубокое образование, такие разнообразные и обширные сведения?

Конечно, ответ на эти вопросы заключается главным образом в необыкновенных дарованиях Екатерины и в самом ходе событий ее жизни; нельзя, однако ж, не придавать некоторого значения и воспитанию ее в детстве, а также и тем занятиям, которыми она впоследствии старалась восполнить свое образование. Как ни скудны указания на этот предмет, находимые в источниках, постараемся воспользоваться всеми материалами, какие до сих пор имеются для разъяснения вопроса о воспитании и подготовке Екатерины.

Взглянем наперед на родственные ее отношения.

Гольштейн-Готторпский дом состоял из двух линий – старшей и младшей, которые пошли от двух родных братьев: владетельного герцога Фридриха II и епископа Любского Христиана-Августа.

Герцог Фридрих, служа в шведской армии, был убит в 1702 году при Клиссове и оставил сына Карла-Фридриха, который женился на старшей дочери Петра Великого Анне и сделался отцом Петра III.

Христиан-Август, женатый на принцессе Баден-Дур-лахской Альбертине-Фридерике, имел дочь Иоанну-Елизавету, которая вышла замуж за Христиана же Августа Ангальт-Цербстского и сделалась матерью Екатерины II.

Таким образом, Петр III и Екатерина II принадлежали к двум разным линиям Голштинского дома и были троюродные брат и сестра.

У Иоанны-Елизаветы был брат Карл, следовательно, дядя Екатерины II, сделавшийся после своего отца епископом Любским. Он в 1726 году приехал в Петербург и был помолвлен на Елизавете Петровне; но здесь и скончался женихом, двадцати лет от роду [3] .

Вот причина дружеских отношений, которые еще до приглашения Екатерины II в Петербург существовали между русским двором и Ангальт-Цербстским домом; в 1742 году императрица Елизавета Петровна прислала Иоанне-Елизавете богато украшенный брильянтами портрет свой на андреевской ленте [4] .

Иоанна-Елизавета родилась в 1712 году; рано лишившись отца, она поступила под опеку Брауншвейг-Люнебургского герцога, а потому и бракосочетание ее в 1727 году совершилось при его дворе. Супруг ее принц Ангальт-Цербстский был двадцатью годами старше ее. Состоя в службе прусского короля, он получил команду над Ангальт-Цербстским полком и поселился в месте стояния его – Штеттине, где с небольшими промежутками и прожил много лет, занимаясь улучшениями по своему полку и окончанием крепостных построек. Впоследствии он был комендантом, а еще позднее губернатором Штеттина, и в этой должности возведен был в звание фельдмаршала [5] .

Уже через два года после брака, следовательно, когда отцу было тридцать девять лет, а матери семнадцать, именно 2 мая (21 апреля ст. ст.) 1729 года, родилось у них в Штеттине старшее дитя, София Августа, впоследствии знаменитая Екатерина II. По должности отца они жили тогда в угловом доме большой соборной улицы.

В характере матери, как известно из записок Екатерины, были темные стороны; трудно очистить ее память от упрека в властолюбии, тщеславии, неуживчивости и склонности к интриге. Но она одарена была блестящими способностями и отличалась наблюдательностью; некоторые из ее свойств, в которых ее обвиняют, могли бы, при других обстоятельствах, явиться в более благоприятном свете, и, кажется, отчасти отразились в ее гениальной дочери. И для матери, по-видимому, тесно было в маленьком немецком княжестве; отсюда ее страсть к путешествиям; везде ей было лучше, нежели дома, и наконец она умерла в Париже. Частые ее отлучки были причиною, почему ее дети, София Августа и меньшой сын Фридрих Август (моложе сестры пятью годами) отданы были на попечение бабушки их в Гамбурге [6] . В первые четырнадцать лет жизни, проведенных в Германии, Екатерина несколько раз переменяла местопребывание: была и в Брауншвейге, и в Киле, и в Берлине, и уже из этого легко понять, что она не могла получить последовательного воспитания; но зато эти самые переезды служили ей своего рода средством к образованию, доставляя случаи к наблюдению нравов, знакомя ее с разными дворами, развивая в ней общительность характера, знание света и людей. Первое воспитание было дано ей матерью. Жизнь двора в Цербсте и в Штеттине отличалась крайнею простотой, отсутствием всякой роскоши; дети чувствовали большое уважение к отцу, которого строгость умерялась более мягким обращением матери. Из учителей ее в Штеттине Форстер называет французского придворного проповедника Перара (Perard) [7] ; однако ж этого имени не встречается в сведениях, сообщаемых самою Екатериною. В разных собственноручных заметках и в письмах своих позднейшего времени она не раз называет свою воспитательницу г-жу Кардель и некоторых из своих наставников [8] . Тогда почти во всех немецких городах были французы, покинувшие отечество вследствие отмены нантского эдикта, и французские философы уже вступили в сношение со всеми дворами. Везде слышалась французская речь, везде преобладало французское образование. Естественно, что Екатерина, встречаясь с этим элементом и дома, и в Берлине у Фридриха II, полюбила французскую литературу. Уже мать ее не дурно писала на этом языке; Екатерина вполне усвоила себе дух его и выражалась на нем совершенно свободно, с редким знанием его идиотизмов [9] . При дворе Фридриха II господствовала любовь к науке и искусству; неудивительно, что на Екатерине, воспитанной под влиянием этого двора, отразился дух его. В переписке своей с энциклопедистом Гриммом Екатерина сообщает некоторые подробности о своем детстве. По-видимому, Гримм, из писем которого к ней лишь немногие сохранились, интересовался данными для ее биографии и даже собирался с этою целию побывать в Штеттине. Относительно г-жи Кардель мы находим в этой переписке знаменательный отзыв императрицы: «Одна m-lle Cardel знала все, ничему не учившись, – почти так же, как и ее воспитанница». Другом и советником г-жи Кардель был придворный проповедник в Штеттине, Моклер, часто ее посещавший, особливо по воскресеньям. Этот Моклер был женат на дочери историка Рапена Тойраса и, кажется, издал его английскую историю. Брат ее был регирунгсратом в том же городе. «Все это, – говорит Екатерина, – жило рука об руку с г-жою Кардель и очень интересовалось ее воспитанницею» [10] .

Кроме г-жи Кардель, императрица еще называет учителей письма: французского, Лорана, и немецкого, Вагнера. Первый, живший в Штеттине еще в 1772 году, был очень прост и глуп, но, по сознанию самой императрицы, хорошо заслужил деньги, которые ему платили за уроки. Он был кальвинист и вовсе не знал немецкого языка. «Г. Лоран, – говорит Екатерина, – учил меня царапать по-французски, но почтенный пастор Вагнер перевернулся бы в гробу, если б узнал, что кого-нибудь другого, кроме него, подозревают в обучении меня немецкому письму».

По этому же предмету императрица однажды, в 1776 году, писала Гримму: «Для чего вы поедете в Штеттин? Вы там уже никого не найдете в живых, кроме разве г. Лорана, дряхлого старика, который был очень плох в молодости; но если вы не можете освободиться от этого поползновения, то знайте, что я родилась в доме Грейфенгейма в Мариинской церковной ограде; что я жила и воспитывалась в том флигеле дворца, что налево, когда взойдешь на большую дворцовую площадь; что я занимала наверху три комнаты со сводами возле церкви, составляющей угол; колокольня была смежна с моею спальней. Там-то меня умудряла г-жа Кардель, а г. Вагнер наставлял своими Prufungen; оттуда же я два или три раза в день скакала через весь флигель к моей матушке, которая занимала другой конец. Но во всем этом я не нахожу ничего особенно интересного, разве вы, может быть, полагаете, что местность служит или способствует к образованию сносных императриц: в таком случае вам бы надо предложить прусскому королю устроить там рассадник в этом вкусе, на пользу желающих».

В другой раз Екатерина прибавляла, что Вагнер не знал французского языка; когда же Гримму показалось, что императрица несправедлива к этому немцу, то она заметила: «Я вовсе не нападаю на г. Вагнера, но глубоко убеждена, что он был глупец, а г-жа Кардель была девица с большим умом».

Наконец однажды она писала, вероятно, об учителе музыки: «Что до бедного Беллига (Boellig), то я вам никогда не упоминала о нем, ибо вам известно, как плодотворны были его уроки; с ним был всегда человек, который выл басом; он заставлял его петь в моей комнате; я слушала его и говорила про себя: он ревет как пол; но г. Беллиг приходил в восторг, только что горло его баса зашевелится».