Чтение онлайн

Что парадоксально, авторы, отрицавшие достоверность сообщений Питея, основывали свои представления о североевропейских странах на данных того же Питея. Так поступал широко использовавший Питея — через Полибия — Страбон, оказавшийся, однако, несколько справедливей к нему, чем его посредник Полибий. Высказав целый ряд, и при этом далеко не всегда безосновательных, сомнений в истинности или точности данных Питея, он под конец отдает ему должное хотя бы по части ценных астрономических сведений, а заодно и сведений, касающихся условий жизни и быта североевропейских племен. Эти сообщения этнографического характера не могут не поразить своим удивительным соответствием северному быту и, следовательно, вряд ли вымышлены; они лишний раз подчеркивают добросовестность Питея как исследователя и наблюдателя. Страбон сообщал о странах Северной Европы как о местностях суровых и бедных в природном отношении, где мало домашних животных и плодовых растений. Население их, по его словам, питается преимущественно просом, а также дикими плодами и кореньями. Там, где есть хлеб и мед, из них приготовляется питье, заменяющее северным жителям вино. Молотьба хлеба производится в больших закрытых строениях, куда складываются хлебные колосья. Так делается из-за обилия дождей и скудности солнечного тепла, не допускающего сушки и молотьбы на открытых токах. Сведения эти вполне соответствуют тому, что узнали о северных народах римляне, впервые столкнувшиеся с галльскими и германскими племенами в результате походов Цезаря и войн, ведшихся при Августе и более поздних императорах. Они характеризуют Питея как внимательного наблюдателя, быстро ориентировавшегося в совершенно чуждых и необычных для тогдашнего грека условиях жизни Европейского Севера.

Таким образом, уже Страбону было вполне ясно то, чего еще не в состоянии были оценить многие из его предшественников, а именно что Питей оказал своими измерениями неоценимые услуги географии, чем сумели воспользоваться лишь самые выдающиеся из его ближайших потомков — Эратосфен и Гиппарх. Он обогатил греческую науку сведениями об отдаленных северных странах, находившихся еще вне поля зрения образованных людей; поэтому его сообщения не были приняты на веру, а объявлены ложью и выдумкой. Это недоверчивое отношение к рассказам Питея в соединении зачастую с непониманием того, о чем в этих рассказах идет речь, привело к значительным искажениям его слов в позднейшей их передаче, мешающим и теперь еще оценить с достаточной точностью размеры и результаты проведенных им исследований.

Непосредственным же результатом сообщений Питея было то, что он, не уничтожив полностью скептического отношения, установившегося со времен Геродота, к возможности познания северных стран, все же возродил интерес к легендам о Северном океане, в реальности которого со всеми его чудесами после плавания Питея трудно было более сомневаться. А это, в свою очередь, создало почву для возникновения новых представлений о величине и форме обитаемой земли, послужило пищей для развития географических легенд и создававшегося на их материале эпоса.

Материалы наблюдений Питея послужили серьезным аргументом в поддержку теории существования сплошного водного океанского пространства на севере Европы и Азии, соединяющегося на востоке с Индийским или Восточным (Эойским) океаном. Так, в значительной степени опираясь на исследования Питея, представлял себе положение вещей в III веке до н. э. Эратосфен. Влияние этих представлений было достаточно глубоко. Оно сказывалось также и в тех случаях, когда реальные географические факты были не известны, а лишь предполагались соответствующими этим представлениям, влиявшим подчас на выводы весьма серьезных наблюдателей.

В восьмидесятые годы III столетия до н. э. имело место еще одно экзотическое плавание — не столь выдающееся, как плавание Питея, но значение его для познания северных стран и для развития общих географических представлений в эллинистическо-римское время трудно переоценить.

На этот раз предметом исследования послужило Каспийское море, о котором удерживалось древнее, высказанное еще, может быть, Гекатеем (а вернее, кем-либо из его современников), предположение, что оно представляет собою залив океана. В качестве имени Каспийского моря от Гекатея до нас дошло наименование его Гирканским, что, несомненно, указывает на иранский источник. Геродот называет его лишь Каспийским и, видимо, противопоставляет это название Гекатееву. Аристотель же употребляет оба имени, при этом в такой связи, как если бы речь шла о двух разных морях.

В Каспийское море впадала река Араке, о которой у Геродота было смутное и двойственное представление, так как в этом имени для него соединялись вместе с носящей его и поныне кавказской рекой слившиеся в единый образ две великие среднеазиатские реки — Оке и Яксарт. Аристотель тоже употреблял имя Аракса применительно к Яксарту и Оксу, но произведенное спутниками Александра Македонского отождествление Аракса (Яксарта) с Танаисом и в то же время непреложная достоверность нахождения устья Танаиса на Азовском море принудили Аристотеля представить себе его русло в виде рукава Аракса, а многих современников Аристотеля признать соединенными между собой Каспийский и Азовский бассейны.

О наличии известного интереса к Каспийскому морю со стороны греков в эпоху Александра Македонского свидетельствует переданное Аррианом сообщение о том, что Александр живо интересовался географией Каспийского бассейна и что якобы только преждевременная смерть помешала ему предпринять задуманные исследования. Интерес этот мог быть продиктован планами скифского похода или хотя бы планами установления определенных отношений со скифами, жившими на Танаисе.

Геродот утверждает, что Каспийское море — замкнутый бассейн. В то же время Патрокл, управитель прикаспийских областей в царстве одного из преемников Александра Македонского — Селевка Никатора (306–280 до н. э.), считал Каспийское море заливом Северного, или Скифского, океана.

По словам Страбона и Плиния, Патрокл полагал возможным приплыть из Каспийского моря в Индию.

Плиний сообщает, что царь Селевк Никатор будто бы собирался соединить Каспийское море с Меотидой (то есть с Азовским морем) посредством канала, который должен был проходить по современной Манычской низменности. Плавание Патрокла по Каспийскому морю, происходившее в 80-е годы III века до н. э., могло быть предпринято в связи с этими планами. Впрочем, скифский север был вне сферы интересов и влияния Селевка Никатора. Скорее всего, путешествие Патрокла имело перед собой чисто практические цели: приведение в повиновение прибрежных южнокаспийских племен и наведение порядка и спокойствия на одном из важнейших торговых путей из Индии в Малую Азию; этот путь шел по впадающим в Каспийское море среднеазиатским рекам, затем вдоль его южного побережья до устья Аракса и Куры и далее, через Кавказский хребет, в Колхиду.

Именно интересы торговли побудили Патрокла заняться поиском водного пути из Каспийского моря в Индию. Подобное предприятие вытекало из его непосредственных обязанностей в качестве управителя Гиркании. Страбон определенно характеризует Патрокла как лицо, управлявшее областями, расположенными близ Гиркании и Каспийского моря (II, 11, 7). До этого он известен в качестве правителя Вавилона (около 312 года до н. э.), а затем Патрокл состоял в совете Селевка Никатора (факт этот свидетельствуется Плутархом для 286–285 годов до н. э.). Из приведенных хронологических сведений следует заключить, что пребывание Патрокла на посту управителя прикаспийских областей, равно как и самое его плавание по Каспийскому морю, могло иметь место, скорее всего, между 285–280 годами до н. э., когда после смерти Селевка преемник его Антиох Сотер направил Патрокла в качестве полководца в Малую Азию.

Несмотря на административно-военный характер своей деятельности, Патрокл в качестве «мужа, умудренного в науках», каким его изображает Плутарх, должен был находиться в курсе новых географических идей. Одна из таких идей, возможно, заключалась в том, что Каспийское море является океанским заливом. Не исключено, что подобное утверждение содержалось в перипле Патрокла, так как Плиний на основании каких-то данных говорит о нем как о человеке, проплывшем из Каспийского моря в Индию.

Страбон писал:

«(География, II, I, 17)…Вход [в Каспийское море из Северного океана] отстоит от середины Каспийскою моря, а также от Армянских и Мидийских гор почти на 6000 стадий, и кажется, что этот пункт приморского берега наиболее северный и туда можно приплыть из Индии, как свидетельствует Патрокл, долгое время управлявший этими местами».

Не исключено, однако, что сам Патрокл, скорее всего, имел в виду не столько океанское плавание, сколько перевалочное судоходство по рекам, а представление о связи Каспийского бассейна с Индийским океаном возникло лишь в умах читателей его перипла и нашло свое отражение в словах Плиния вследствие неправильно понятого или слишком широко истолкованного сообщения Патрокла о торговом пути из Индии к Черному морю через Каспий и по рекам Каспийского бассейна. Об этом пути, ведшем по Араксу и Фасису, первоначально, вероятно, к одноименному греческому эмпорию [43] при устье Фасиса, а позднее к соседней Диоскуриаде, сохранились любопытные свидетельства у Страбона и Плиния. Последний ссылается на Тимосфена, писателя III столетия до н. э., который сообщает, что в Диоскуриаду собирались со всех концов света торговцы, ведшие дела на семидесяти (у Плиния на трехстах) языках. Путь этот именовался в древности по имени моря, через которое он следовал, Каспийским путем, а горный перевал через Кавказ, который ему приходилось преодолевать, именовался горой Каспием — имя, по словам Страбона, тождественное местному наименованию Кавказа (XI, 2, 15).