Великие судьбы русской поэзии: Начало XX века
Шрифт:
Узнав из письма, что недавняя возлюбленная и его сын от неё проживают в Курской губернии, поэт пообещал навестить их ближайшей осенью. Не выполнил. Помешали: начавшаяся русско-германская война, оккупация немцами юго-западных земель и отправка Гумилёва на фронт. Затем последовали: Революция, Гражданская война и гибель Николая Степановича… Своего сына Ореста он так и не увидел.
При обилии, как весьма продолжительных, так и очень коротких романов, Гумилёв по-настоящему любил только одну женщину – Анну Андреевну Ахматову. Среди мимолётных очарований, привлекательных своей доступностью и необязательностью, она была единственной, за обладание которой он боролся всю жизнь, иногда в припадке отчаяния даже налагая на себя руки.
Временами, казалось, что он достиг желаемого, что она принадлежит ему, что его господство над ней беспредельно. И всё-таки он не удержал этой женщины, воплощавшей для него всё целомудренное величие, присущее продолжательнице человеческого рода. Это её, свою изумительную, так и не покорившуюся ему любовь – Анну Андреевну Ахматову противопоставляет поэт чувственной неге и роскоши восточных цариц:
ВАРВАРЫ
Когда зарыдала страна под немилостью БожьейИ варвары в город вошли молчаливой толпою,На площади людной царица поставила ложе,Суровых врагов ожидала царица нагою.Трубили герольды. По ветру стремились знамёна,Как листья осенние, прелые, бурые листья.Роскошные груды восточных шелков и виссонаС краёв украшали литые из золота кисти.Царица была – как пантера суровых безлюдий,С глазами – провалами тёмного, дикого счастья.Под сеткой жемчужной вздымались дрожащие груди,На смуглых руках и ногах трепетали запястья.И зов её мчался, как звоны серебряной лютни:«Спешите, герои, несущие луки и пращи!Нигде, никогда не найти вам жены бесприютней,Чьи жалкие стоны вам будут желанней и слаще!Спешите, герои, окованы медью и сталью,Пусть в бедное тело вопьются свирепые гвозди,И бешенством ваши нальются сердца и печальюИ будут красней виноградных пурпуровых гроздий.Давно я ждала вас, могучие, грубые люди,Мечтала, любуясь на зарево ваших становищ.Идите ж, терзайте для муки расцветшие груди,Герольд протрубит – не щадите заветных сокровищ».Серебряный рог, изукрашенный костью слоновьей,На бронзовом блюде рабы протянули герольду,Но варвары севера хмурили гордые брови,Они вспоминали скитанья по снегу и по льду.Они вспоминали холодное небо и дюны,В зелёных трущобах весёлые щебеты птичьи,И царственно-синие женские взоры… и струны,Которыми скальды гремели о женском величьи.Кипела, сверкала народом широкая площадь,И южное небо раскрыло свой огненный веер,Но хмурый начальник сдержал опенённую лошадь,С надменной усмешкой войска повернул он на север.Уже в августе 1914-го, в самом начале войны, Николай Степанович записывается добровольцем на военную службу. Пришлось преодолеть сопротивление медиков, так как по ущербности зрения ещё со времени призыва 1907-го он числился «белобилетчиком». Только получив от врачей удостоверение в способности стрелять из винтовки с левого плеча, Гумилёв был зачислен в лейб-гвардии уланский полк. И лишь в чине рядового, ибо звание унтер-офицера присваивали при поступлении в армию только выпускникам университета, до чего, как известно, он так и не доучился.
Свой полк он застал на месте формирования – в Новгороде. Там Николай Степанович прошёл курс военной подготовки, а за отдельную плату ещё и брал уроки фехтования. 23 сентября маршевый эскадрон, принявший поэта в свои ряды, отправился на фронт, а 17 октября уже участвовал в боевых действиях. Зная ищущий опасностей характер Гумилёва, нетрудно догадаться, что он оказался именно в том подразделении, где вызываются служить только самые храбрые и мужественные люди – в разведке.
13 января 1915 года поэта награждают Георгиевским крестом 4-й степени, а через два дня производят в унтер-офицеры. Приблизительно в эту пору в газете «Биржевые ведомости» начинают появляться его фронтовые очерки под общим названием «Записки кавалериста». Строго-документальная без каких-либо беллетристических виньеток репортёрская проза.
А в декабре почти одновременно с выходом очередной книги поэта «Колчан» следует приказ о его награждении Георгиевским крестом 3-й степени. Приятное совпадение. Да вот незадача – из критического хора, отзывавшегося на прежние сборники Гумилёва, выбыли корифеи-запевалы. Ещё недавно подогревавшие своим снисходительным вниманием растущий успех поэта, теперь после разрыва с ним, они благоразумно замолчали. Подала голос только литературная мелюзга, мечтающая быть замеченной благодаря своим кривотолкам об уже известном авторе. Ничего определённого, ничего остроумного или хотя бы любопытного эти рецензии не содержали.
А между тем книга была и нова, и неожиданна для Гумилёва. Во-первых, никакой Африки. Во-вторых, полная естественность интонаций. То ли творческая зрелость, то ли школа военной журналистики сообщила большинству представленных в ней стихотворений мудрую непритязательность и простоту. Впрочем, реальная жизнь тут всё ещё отсутствует. Взять хотя бы одну из самых метких и остро отточенных стрел «Колчана»:
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Анне Ахматовой
Я из дому вышел, когда все спали,Мой спутник скрывался у рва в кустах.Наверно, наутро меня искали,Но было поздно, мы шли в полях.Мой спутник был жёлтый, худой, раскосый.О, как я безумно его любил!Под пёстрой хламидой он прятал косу,Глазами гадюки смотрел и ныл.О старом, о странном, о безбольном,О вечном слагалось его нытьё,Звучало мне звоном колокольным,Ввергало в истому, в забытьё.Мы видели горы, лес и воды,Мы спали в кибитках чужих равнин,Порою казалось – идём мы годы,Казалось порою – лишь день один.Когда ж мы достигли стены Китая,Мой спутник сказал мне: «Теперь прощай.Нам разны дороги: твоя – святая,А мне, мне сеять мой рис и чай».На белом пригорке, над полем чайным,У пагоды ветхой сидел Будда.Пред ним я склонился в восторге тайном.И было сладко, как никогда.Так тихо, так тихо над миром дольным,С глазами гадюки, он пел и пелО старом, о странном, о безбольном,О вечном, и воздух вокруг светлел.Ситуация явно вымышленная. Азию этот азартный путешественник не посещал ни до, ни после написания этих стихов. Тут, скорее всего, мечта о невозможном, чтобы и его жена бродяжничала вместе с ним по странам и континентам. Присутствие Ахматовой в этом стихотворении узнаётся по посвящению и портретно. Впрочем, образы реальности только просвечивают через поэтический антураж, конкретизируясь в отдельных точных штрихах: в худобе его спутника-женщины, в том, как этот спутник «глазами гадюки смотрел и ныл», в нытье «о вечном»…
И поразительная метаморфоза, когда эту женщину, покинувшую его у стен Китая, поэт вдруг узнаёт в каменном изваянии Будды: тот же завораживающий взгляд гадюки, то же пение… Тут вся полнота отношения Гумилёва к его спутнице жизни, к его жене – весь диапазон, начиная с пренебрежительного полупрезрения к нытью Ани Горенко и кончая восторженным преклонением перед тем же нытьём, но обличённым в совершенные формы поэзии Анны Андреевны Ахматовой.
Не стоит считать репортажем и военные стихи Николая Степановича, очевидно, давшие право этому сборнику именоваться так по-боевому. Они всего лишь мгновенные слепки души поэта, литературная смесь возможного с невозможным, действительности и мечты.
НАСТУПЛЕНИЕ
Та страна, что могла быть раем,Стала логовищем огня.Мы четвёртый день наступаем,Мы не ели четыре дня.Но не надо яства земногоВ этот страшный и светлый час,Оттого, что Господне словоЛучше хлеба питает нас.И залитые кровью неделиОслепительны и легки.Надо мною рвутся шрапнели,Птиц быстрей взлетают клинки.Я кричу, и мой голос дикий,Это медь ударяет в медь,Я, носитель мысли великой,Не могу, не могу умереть.Словно молоты громовыеИли волны гневных морей,Золотое сердце РоссииМерно бьётся в груди моей.И так сладко рядить Победу,Словно девушку, в жемчуга,Проходя по дымному следуОтступающего врага.Как видим и в эту приближающуюся к современности книгу ещё прорывается чужеродный словарь рыцарского романтизма – медь, золото, жемчуга. Да и название «Колчан» разве не из того же условно-поэтического ряда?
А вот в стихотворении «Война», которое написано опять-таки по фронтовым впечатлениям, лексика уже проще: «Как собака на цепи тяжёлой, тявкает за лесом пулемёт…» Но и тут не без романтики, причём, вполне узнаваемой Блоковской тональности. И если «Серафимы, ясны и крылаты, за плечами воинов видны…», то за плечами самого автора явно просматривается его символистское прошлое. Но вот что замечательно: в военных стихах Гумилёва уже присутствует непосредственное обращение к Богу, что представляется естественным там, где смерть всегда рядом, всегда близко. Это уже не пышные стихотворные новеллы на знаменитые библейские сюжеты, в которых Николай Степанович демонстрировал не всегда твёрдое знание текстов Святого Писания, это уже от души идущее: