Чтение онлайн

Однажды Афанасий, не слишком упоённый поэтическим успехом среди товарищей, решился отнести свою жёлтую тетрадку со стихами Погодину и узнать его мнение о своём сочинительстве. Однако тот, не полагаясь на своё впечатление, передал стихи Гоголю как лучшему эксперту. Благо Николай Васильевич в ту пору проживал в Погодинском доме. Афанасий как-то даже столкнулся с великим прозаиком в дверях, но они, не будучи знакомы, не поздоровались. Через неделю Погодин вернул тетрадку со словами: «Гоголь сказал, это несомненное дарование». Поверил юноша и Гоголю, стал писать ещё больше, ещё реже посещать лекции и подумывать об издании своих стихов.

Как-то в каникулярную пору познакомился Афанасий с восемнадцатилетней гувернанткой своих сестёр Еленой. Проживая в одном доме и находясь в столь пылком возрасте, мудрено не влюбиться. Молодые люди уже подумывали о браке и даже тайком обменялись кольцами. Девушка, восхищённая талантом Афанасия, пожертвовала возлюбленному свои скромные сбережения – 300 рублей ассигнациями на издание его первого сборника «Лирический пантеон». Оба верили в немедленный успех, славу, богатство.

Узнав про их связь, родители рассчитали гувернантку и возвратили ей деньги, занятые сыном. Ну а «Лирический пантеон», вышедший в 1840 году, ни славы, ни богатства молодому поэту не принёс. Даже затраты не окупились. Однако книжка была замечена, вызвав в «Библиотеке для чтения» ядовитую критику барона Бромбеуса (псевдоним Сенковского) и одобрение «Отечественных записок». Обмолвился замечанием и Белинский: «Г. Фёт много обещает». В другом случае, уже через несколько лет, отзыв великого критика прозвучал ещё более лестно: «Из живущих в Москве поэтов даровитее всех г-н Фет». И как пояснение к этой высокой оценке Виссарион Григорьевич добавил, что среди его стихотворений «встречаются истинно поэтические». Кстати сказать, откуда взялось это самое – «Фет»?

Как-то в 1842 году при журнальной публикации стихов Афанасия Афанасиевича его фамильное «ё» по вине наборщика потеряло свои точечки и превратилось в «е». Поэту понравилось, с тех пор он иначе и не подписывал свои публикации.

С юным талантом пожелал познакомиться критик «Отечественных записок» Василий Петрович Боткин. А у Боткина Афанасий Афанасьевич был представлен Александру Ивановичу Герцену, слушать умные разговоры которого молодой поэт почёл величайшим наслаждением, что свидетельствовало о недюжинности и его собственного ума.

Чтобы согласиться с Фетом относительно интеллектуальной мощи Герцена, которую признавали, кажется, все, достаточно прочитать «Былое и думы». Но даже Александр Иванович, ум из умов, благодаря своему атеизму нередко оказывался в логическом тупике. Так гибель своей матери и сына Коли относил к разряду «бессмысленных ударов судьбы».

Между тем случилось это горе через год после того, как мать Герцена уговорила некого Шпильмана оставить цюрихский институт для глухонемых, где он преподавал, и стать личным педагогом глухонемого Коли. А специалист он был уникальный и обладал умением обучать глухих от рождения «слышать» по губам и даже говорить. И если Герцены не сочли преступлением присвоить такого учителя, лишив тем самым лучшей надежды ни один десяток несчастных, которые у него обучались, то иначе судил Всевышний Судия. На затонувшем пароходе вместе с матерью Герцена и его сыном находился и сопровождавший их в Шпильман…

Как мы уже знаем, Афанасий Афанасьевич Фет тоже не отличался религиозностью. Вероятно, поэтому и он посчитает нелепой случайностью те ужаснейшие кошмары, через которые ему пока ещё только предстояло пройти.

В Московском университете не без гордости воспринимали литературные успехи своего студента. Не раз и не два приглашал Афанасия Афанасьевича к себе домой профессор словесности Шевырёв для неторопливой беседы за чаем. Латинист Крюков на своих лекциях не почитал зазорным цитировать фетовские переводы из Горация. А профессор-историк, чувствовавший себя одним из первооткрывателей поэта, презентовал ему годовую подписку «Москвитянина» с дарственной надписью: «Талантливому сотруднику от журналиста; а, студент, берегись! Пощады не будет, разве взыскание сугубое по мере талантов отпущенных. Погодин». Впрочем, предостережение не помогло. Из-за бурного увлечения поэзией Фет забросил учёбу и настолько отстал от своих менее даровитых товарищей, что второй курс должен был проходить повторно.

Университетская скамья, а также антресоли в григорьевском доме сблизили Афанасия Фета с тогда ещё никому неизвестными студентами, а в будущем – светилами русской культуры: историком Сергеем Соловьёвым и поэтом Яковом Полонским, сильный, своеобразный талант которого оценил он едва ли не первым. Познакомился Фет и с братьями Аксаковыми, известными славянофилами, знатоками русского фольклора. Было как-то, что вместе с сыном профессора Калайдовича дерзнул он их разыграть, предложив на экспертизу свою подделку под песни Кирши Данилова. Прорвавшийся смех Калайдовича помешал розыгрышу, но зато поспособствовал сохранению дружеских отношений с Аксаковыми.

Первые поэтические успехи, обилие литературных знакомств, казалось бы, требовали своего продолжения, закрепления, развития. И вдруг крутой поворот в судьбе. В 1845 году после окончания университета Фет оставляет Москву, писательские круги и поступает нижним чином, т. е. унтер-офицером, в кирасирский Военного Ордена полк, расквартированный в далёкой Херсонской губернии. Цель очевидная – дослужиться до первого офицерского чина, дающего право на потомственное дворянство. После полугодичной службы, когда истёк срок к производству в офицеры по университетскому диплому, Фета вызвали в дивизионный штаб, чтобы принять присягу на русское подданство, ибо значился он – «из иностранцев». Но и полученный в августе 1846-го чин корнета (первый офицерский в кавалерии), увы, не дал ему вожделенного права, так как ещё прежде, в июле 1845-го вышел царский указ, повысивший «планку» до майора.

Служил Афанасий Фет изрядно, хотя и жил впроголодь. Иногда под видом диеты обходился тремя булками и тремя кринками молока в день. А вот на лошади держался прекрасно и был превосходным наездником. Неоднократно на смотрах высокие начальники останавливали на нём свои благосклонные взгляды: «Славно ездит!» Однажды его даже назначили ординарцем к самому государю императору. Однако Фет, посчитав себя недостойным, сказал, что готов идти под суд или в наряды, но от чести такой отказывается. Понимал, что по бедности своей и мундир имеет не с иголочки, и лошадь не лучших статей. Да и ростом не вышел – рядом с высоким Николаем I выглядел бы довольно жалко. Впрочем, сошло без наказаний.

Можно ли сомневаться, что отменный кавалерист Афанасий Афанасьевич Фет любил лошадей. И конечно же, за время службы немалое число их успело побывать под его седлом. О гнедом красавце и умнице Камраде вспоминал он с особенным восторгом: «Не умею прибрать более верного и лестного для него сравнения, чем уподобив его с трепещущей жизнью танцовщицей, с лёгкостью пера повинующейся малейшему движению партнёра. Сила и игривость лошади равнялись только её кротости. Бывало, на плацу перед конюшней, давши пошалить Камраду на выводке, мы окончательно снимали с него недоуздок и пускали на волю. Видя его своевольные и высокие прыжки, можно было ожидать, что он, заносчиво налетев на какую-нибудь преграду, изувечится; но достаточно было крикнуть: «в своё», чтобы он тотчас же приостановился и со всех ног бросился в стойло».

Не миновали поэта и тяготы бивуачной жизни на лагерных стоянках и даже под открытым небом. Как-то раз ночью был он послан со своим полуэскадроном на аванпосты, а шинели у него с собою не было. Дождь. Холод. Костры разводить запрещено. Хорошо, солдатик сжалился над командиром и поделился своей шинелью.

Иногда Фет, скучая по литературе и поэзии, прямо в пору учений выкраивал час-другой для сочинения стихов или занимался переводами из Горация. Товарищи по полку, народ военный, грубоватый, будучи свидетелями его творческих порывов, но мало чего в этом смысля, называли Афанасия Афанасиевича «дубовым классиком».