Великие судьбы русской поэзии: XIX век
Шрифт:
Что же касается публики, то эта особа, как известно, совестливостью не отличается, а посему к творчеству забытого ею поэта относилось по-прежнему – с оскорбительным равнодушием. Вот почему Афанасий Афанасьевич, понимая, что после его смерти никто не бросится по свежим следам собирать материалы о его жизни и творчестве, как это было, скажем, с Пушкиным, решил запечатлеться в памяти любознательных потомков через собственные воспоминания. Ну, а при наличие «скорой на руку» секретарши предаваться таковым не составляло особенного труда.
Само собой разумеется, что на страницы этих воспоминаний ни коим образом не могла попасть тайна, хорошо известная Фету, но которой царю знать не полагалось: Афанасий Неофитович Шеншин никогда не был его отцом, но похитил Шарлотту-Елизавету в ту пору, когда она уже была беременна будущим поэтом, и вывез из Германии в Россию. Отец похищенной обер-кригскомиссар (а такова была должность Карла Беккера в Дармштадте) ни отцовского благословения, о котором его просили беглецы, не дал, ни внука, родившегося уже в России, признавать не захотел.
Подлинным отцом Афанасия и был тот самый немецкий учёный и адвокат г. Фёт, который его «посмертно усыновил». Узнать об этом поэт мог как от матери, едва ли скрывшей от сына грустную тайну его рождения и получения новой фамилии, так и от родни, с которою познакомился во время поездки в Дармштадт по делам о материнском наследстве после смерти деда.
Накануне вступления в брак Афанасий Афанасьевич не посчитал возможным скрыть от невесты этих сколь таинственных, столь и грустных обстоятельств своего появления на свет. Однако предпочёл сообщить об этом не в личной беседе, а в тщательно продуманном и взвешенном послании. Открывшаяся тайна не изменила решения, принятого девушкой. А письмо с этим весьма доверительным признанием Мария Петровна завещала похоронить вместе с нею, положив в гроб.
Разумеется, поэт мог бы рассказать своей супруге и гораздо больше, к примеру, о том, что его подлинный отец г. Фёт был человеком буйного нрава, пьяницей, и весьма дурно обращался с женой, отчего Шарлотта-Елизавета и согласилась на побег с русским военным, находившимся в Дармштадте на лечении. По сути дела, один домашний изверг обокрал супружеское ложе другого изверга. Как видно, тиранам нравятся тихие безропотные женщины, за право обладания которыми они даже готовы конкурировать, притворяясь по отношению к будущим жертвам любящими, добрыми и гуманными.
В 1890 году надиктованные поэтом мемуары выходят двухтомником под названием «Мои воспоминания». Впрочем, едкая критика, уже давно привыкшая глумиться над поверженным в пучину непризнания Фетом, не обходит нападками и этот во многом исповедальный труд. А всё же самое интимное, самое сокровенное осталось за пределами повествования, но может быть услышано и понято лишь через стихи поэта, всегда исполненные душевной глубины и сердечной искренности.
А.Л. БРЖЕСКОЙ
Далекий друг, пойми мои рыданья,Ты мне прости болезненный мой крик.С тобой цветут в душе воспоминанья,И дорожить тобой я не отвык.Кто скажет нам, что жить мы не умели,Бездушные и праздные умы,Что в нас добро и нежность не горелиИ красоте не жертвовали мы?Где ж это всё? Ещё душа пылает,По-прежнему готова мир объять.Напрасный жар! Никто не отвечает,Воскреснут звуки – и замрут опять.Лишь ты одна! Высокое волненьеИздалека мне голос твой принёс.В ланитах кровь, и в сердце вдохновенье. —Прочь этот сон, – в нём слишком много слёз!Не жизни жаль с томительным дыханьем,Что жизнь и смерть? А жаль того огня,Что просиял над целым мирозданьем,И в ночь идёт, и плачет, уходя.Не иначе, как под этим огнём, просиявшим «над целым мирозданьем», поэт понимает пламенные строки своей поэзии, своей души. Точно так же, чуть ли не веком позднее другой поэт Борис Леонидович Пастернак столь же искренне и горько пожалеет о приближающемся расставании с любимым наслаждением поэтического священнодействия: