Чтение онлайн

— Передайте боссу, что с ним хотел бы увидеться мистер Каррауэй.

— Доставить его вам из Чикаго, а?

В этот момент художественный свист прекратился, и в боковой комнате раздался чей-то голос, причем с характерными интонациями Вольфсхайма:

— Стелла, куда же ты запропастилась?

— Вот — бумага, карандаш… Напишите, кто вы такой, и оставьте на том столе. Когда вернется — передам, — скороговоркой выпалила красавица — секретарша.

— Но я же знаю, что он здесь!

Она сделала шаг вперед, грозно насупилась, уперла руки в крутые бедра и встала передо мной, словно пытаясь перекрыть проход растопыренными локтями.

— Молодой человек, — сердито начала она, — чему вас учили в детстве? Что это за манера лезть напролом? Сказала, в Чикаго, значит, в Чикаго!

Я сослался на Гэтсби.

— О — о-о, — она бросила на меня пристальный взгляд. — Погодите, погодите… Как вы сказали, вас величают?

Она скрылась в боковой комнате, а через несколько секунд на пороге появился Мейер Вольфсхайм и с важным видом протянул мне обе руки. Он провел меня в кабинет, полным скорби голосом напомнил, какой это горестный для всех нас день, и предложил сигару.

— Да — с, память, знаете ли, уже не та, — начал он задушевным тоном, — но я прекрасно помню день нашего знакомства. Молодой майор, только что из армии, герой войны, грудь в крестах… Да — с! И беден, как церковная мышь.

Знали бы вы, сколько ему пришлось ходить в мундире, пока не поднакопил на партикулярный костюм! Так вот, я сидел в бильярдной Вайнбреннера на 43–й стрит, а он заглянул туда в поисках какой-нибудь работы. Выяснилось, что к этому времени он уже несколько дней голодал. Я пригласил его разделить со мной скромный ленч — и что же вы думаете! — за полчаса он умял долларов на пять еды и съел бы еще на столько же, если бы ему кто предложил!

— И вы помогали ему на первых порах? — поинтересовался я.

— Помогал! Да я из него человека сделал…

— О — о-о!

— Я вытащил его за уши. С самого дна, из сточных ям, да — с. Смотрю, обходительный молодой человек, не без манер, — а когда он рассказал, что был в Оггсфорде, я сразу смекнул, толк из него будет! Сказал, чтобы вступил в „Американский легион“, а там он уже сам себя показал. Потом подвернулось одно дельце в Олбани, он провернул его для одного моего старого клиента. И пошло, поехало… Мы с ним были вот так, — Вольфсхайм сунул мне под нос два пальца — сардельки, — вот так мы с ним и были — куда один, туда и другой!

„В самом деле, уж не являлся ли тот скандал с „Мировой серией“ в девятьсот девятнадцатом результатом их „плодотворного сотрудничества“?“ — подумал я.

— Теперь его не стало, — сказал я после паузы, — и вы, его ближайший друг и наставник, наверняка захотите проститься с ним сегодня…

— Надо бы проститься…

— Значит, буду ждать…

Волосы в ноздрях Вольфсхайма воинственно встопорщились и опали, на глаза навернулись крупные слезы.

— Вы не понимаете… Я не могу… не могу я впутываться в такие дела, — сказал он.

— Никаких дел нет. Все кончено и впутываться, собственно говоря, не в чего…

— Вы не понимаете… Там произошло убийство, а мне никак нельзя впутываться в такие дела. Был бы я помоложе — тогда другое дело. Да — с, если бы тогда убили моего друга, можете поверить, я бы до самого конца не отходил от его тела ни на шаг. Скажете, сентиментальничает, мол, старик — Мейер; но так оно и было бы тогда — ни на шаг и до самого конца…

Я понял, что мне его не переубедить: по каким-то одному ему известным причинам он уже принял решение не приезжать. Я молча поднялся.

— А вы сами-то учились в каком-нибудь колледже? — неожиданно поинтересовался он.

На одно мгновение мне показалось, что он намеревается заговорить со мной о пресловутых „х — хонтактах“, но Вольфсхайм сдержанно кивнул и пожал мне руку.

— Послушайте, что я вам скажу, — медленно начал он. — Друзья… С ними нужно по — людски, когда они живые, а мертвые — мертвым это без разницы. Вот так-то…

Когда я вышел из его офиса, лоснящиеся бока свинцово — черных облаков, готовы были вот — вот лопнуть, так что пока я добрался до Вест — Эгга, то вымок до нитки под нудно моросящим дождем. Я переменил промокшую одежду и постучал в соседнюю дверь. В холле мистер Гетц взволнованно мерил шагами крепкие дубовые половицы. Похоже, он все больше восторгался неоспоримыми успехами отпрыска и его баснословным, на его взгляд, богатством и жаждал найти в моем лице благодарного и внимательного собеседника, чтобы похвалиться чем-то, припасенным специально для такого случая.

— Джимми прислал мне эту карточку, — он открыл бумажник дрожащими от волнения пальцами. — Взгляните же!

Это была любительская фотография дома Гэтсби — пожелтевшая, с загнутыми истрепавшимися уголками и замусоленная не одной сотней рук. Он возбужденно тыкал пальцем в фотографию, подробно описывая все архитектурные детали. „Смотрите же!“, — восклицал он, ожидая ответного восхищения. Он так часто показывал ее друзьям и знакомым, что в определенном смысле фотография дома стала для него реальнее самого оригинала!

— Джимми прислал мне эту карточку. По — моему, красиво, а? Дом и все остальное — очень красивые, правда?

— Да, действительно. Когда вы его видели в последний раз?

— Он приезжал два года тому назад и купил дом. Я сейчас там и живу. Да, нам с матерью пришлось нелегко, когда он ушел из дома, но теперь-то я понимаю, что был в том резон. Я всем тогда говорил, что у мальчишки доброе сердце и большое будущее. А уж когда Джимми встал на ноги, то был добр по — сыновнему и не скаредничал.

Ему явно не хотелось убирать фотографию, и он долго еще держал ее перед моими глазами. Потом, словно вспомнив что-то, поспешно сунул в бумажник и достал из кармана старую потрепанную детскую книжку — раскраску „Попрыгунчик Кэссиди“.

— Вот, сохранилась с тех пор, когда он был совсем юнцом. Взгляните, это кое о чем говорит!

Он развернул ее тыльной стороной и показал запись, сделанную на алонже [34] в самом конце книги:

ГРАФИК ЗАНЯТИЙ,

составлен 12 сентября 1906 года