Чтение онлайн

Корабли встали в виду монастыря, спустили по лодке, каждая человек на десять и Головня облегченно выдохнул — с наворопа на крепость не пойдут. Кликнул монаха из андрониковских, разумевшего немецкую речь, два десятка оружных, вздел брони и отправился встречать.

— Кто будете?

Гости поклонились и протянули грамоту, на которой Илюха узнал великокняжескую печать:

— Джон Бейкер и Томас Кирби, по согласию с его величеством Базилием привезли запрошенное олово и свинец и готовы принять русский товар без ограничения, сколько поместится в корабли наши, именуемые «Гуд Хоуп» и «Гуд Траст».

Обручение Юркино чуть не полетело под откос — в Твери открылся очередной мор. Так-то он начался на Николу Зимнего и шел до весны, как извещали, «кому явится железа, то наскоры умираша», а потом вдруг затих — то ли поветрие слабое, то ли внедряемые карантинные меры возымели действие. Но я прямо извелся весь: на обручение должна приехать туча народу, целый праздник, пир непременный, а ну как занесут заразу? Не держать же их сорок дней до въезда в город!

Потом плюнул и разрубил узел одним махом — отписал Борису Александровичу, что бережения здоровья ради делаем все малым чином, и не в Москве, даже не на любимом загородном дворе, а в великокняжеском селе Воробьеве. Там малолюдно, высокий речной берег, ветер, хоть какая-то защита от миазмов.

Тверской князь ответил, что резоны мои понимает и соглашается, но я так думаю, что не последнюю роль сыграли и финансовые причины: тащить в Москву большую свиту денег стоит, и немалых! А так — обойдется по минимуму, сплошная экономия. Разве что мамок-нянек придется брать целую кучу, нареченной невесте шесть лет всего, совсем дите. Юрке уже одиннадцать, серьезный такой молодой человек, но ему все это обручение в силу возраста как пятое колесо телеге. Куда завлекательней с ребятней в красном бору веселиться или шемякины книжки с картинками смотреть.

Золотой возраст. Забот почти никаких — только учись, но это же так интересно! Да еще родитель столько знает, он умней всех на свете! Ну, еще года два-три точно будет в рот смотреть, а уж там как повернется. Впрочем, тут с переходным возрастом борются просто и решительно — с пятнадцати лет считается взрослым. Назначу в соправители и перевалю часть груза… А, нет, нельзя — соправитель Шемяка, третьего не дано. Прямо хоть вводи порядки времен поздней Римской империи — два цезаря, при них два августа, итого четыре императора.

Сзади неслышно прохаживался Волк, пока я стоял на воробьевской круче, озирая крутой поворот Москвы-реки, будущие Лужники и далекое Семцинское село на Остожье. На заливные луга, едва зазеленевшие под весенним солнцем, уже выгнали стада на первые выпасы после проведенной в стойлах зимы… На другом берегу Москвы — Колычева слободка, Хвостовское село, вырубка голутвенная, Кадаши… Широко разбросанные избы с посеревшей после зимы соломой крыш, редкие шатры деревянных церквей. Амбары возле обоих кремлевских мостов, пока наплавных, но уже роют ямы под быки первого на Москве каменного. По дорогам в город и обратно катятся обозы, скачут конные и кажется, что ухо различает стук копыт, молодецкий посвист, щелканье кнутов да скрип тележных осей.

Дальше — Кремль, уже опоясанный красными кирпичными стенами, легкие дымки над бесчисленными слободами и деревнями, черные полосы свежей пашни, пригородные монастыри, белеющий на горушке Спас-Андрониковский собор и бесконечная русская равнина, уходящая невысокими холмами в синие леса на самом горизонте.

Но смотреть нужно из-под ладони, только так можно увидеть, оценить и впитать самое главное: простор и волю, что не вмещаются в узкий глазок подзорной трубы.

Не той, первой, слепленной на коленке, а серийного изделия. Хайтек по нынешним временам невдолбенный, два года отлаживали процесс и подбирали форму линз, сейчас делают по штуке в месяц. Могли бы и больше, но так эффективнее по затратам, да и людям попривыкнуть надо: ну явно же без нечистой силы не обошлось, хлоп — и далекое близко! Сорок труб за все время наработали, покамест выдали только в полки самых больших городов, да нескольким воеводам. Ну и мне, в силу служебного положения. Но что характерно — все трубы до единой считаются моим личным имуществом и пользователям выдаются «во временное держание». Мало того, каждую получают под роспись — вещь ценная, и совсем не нужно, чтобы она оказалась в соседних государствах раньше времени. Собственные подзорные трубы есть только у меня, у Димы и, в знак особого благоволения, у Феди Пестрого-Палецкого, чему ужасно завидует Басенок.

Еще оптическая мастерская по моей подсказке занялась очками. То есть о таком полезном девайсе и без меня знали, в Италии их уже лет полтораста делают, но я приказал подобрать линзы для гранильщиков и подкинул идею дужек за уши. С ней, правда, сел в лужу — делать складные нам пока не по силам, слишком мелкие винты, а постоянные из толстой проволоки неудобны. Так что пока у нас нечто вроде летчицких очков — линза, оправа, узкая кожаная маска и ремешок.

Парню из андроновских, кто ныне в оптической мастерской главный, подсказал заняться геометрической оптикой — измерять фокусные расстояния и вообще нарабатывать научную базу. Глядишь, спектр опишет, камеру-обскуру или призматический бинокль изобретет. Про бинокль, кончено, мечты, но с методом проб и ошибок пора понемногу завязывать.

— Вроде едут, — прищурился Волк.

Я повернулся в указанную сторону — точно, у Сетуньского перевоза движуха. Снова поднял подзорную трубу, разглядел вереницу возков и всадников, тянущуюся от Можайской дороги, которую все чаще называли Смоленской. Прапорцы на пиках не оставляли сомнений — тверские! Значит, надо возвращаться в Воробьево для встречи и завтрашнего обручения.

Чин его мы утверждали с Никулой, то есть митрополитом Николаем, и чуть было не перессорились. Он стоял за предписанный солунским архиепископом Симеоном, или же за тот, что выдал киевский митрополит Киприан. Я же требовал делать по народному обычаю — литургических или догматических аргументов у меня не имелось, просто Симеон был греком, а Киприан, несмотря на должность, болгарином и представителем «византийского потока».

И вот тут мы схлестнулись — число ромеев, почуявших, что от крепко взявших за горло османов можно свалить на Русь, понемногу росло. С одной стороны, мы получали образованных людей, которых нам до сих пор жутко не хватало, несмотря на ежегодные выпуски монастырских школ, а вот с другой…

Греки (да и сербы с болгарами) тащили с собой архаичную византийскую традицию, умирающую средневековую письменность с непривычной для русских грамматикой, вычурность и многословие, понемногу отдаляя язык «высокий» от языка разговорного. И ладно бы дело касалось только речи и письма, но они неизбежно волокли обычаи обанкротившегося государства, с его сложнейшим и совершенно не нужным в наших условиях церемониалом, рассчитанные на давно прошедшие времена и совершенно другие условия! Думал я об этом давно, тем более что в историческое время иноземная традиция дважды затоптала отечественную. Своему княжеству я такого не хотел, тем более византийщина несла отчетливый запашок тления и могла надолго отравить едва-едва проклюнувшиеся ростки. Потому я и сворачивал разговор на тему, так сказать, развития самобытной культуры.

— Обручение церковное и посему делать надо, как от святых отцов заповедано! — уперся Никула и для верности пристукнул пастырским посохом.

— Мы не императоры цареградские, а князья русские, мы должны заедино со всей землей быть! Святые отцы Симеон — грек, и Киприан — болгарин, они взращены и привыкли к другой жизни, коей у нас не было и нет!

— Константинопольская патриархия есть наша материнская церковь и никак негоже от нее отрываться!

Никула спустил руку с навершия посоха, и я в который раз залюбовался работой: среди сплетений древ и трав стояли святые и угодники, неизвестный косторез не упустили ни единой мельчайшей детали одеяний, расшитых крестами.

— Никто не говорит об отрыве, но мы русские, а не греки. И нам надобно свое, сродное. Ты же знаешь, сколь быстро постигают грамоту отроки, которые учатся московской скорописи! И сколь тяжело даже знающим людям читать Библию!

— То святые словеса! — стоял на своем Никула.

— Скажи, авва, сколь много из голтяевой печатни, что я передал митрополии, книг продается? — зашел я с меркантильной стороны. — Не раздается на службы в епархии да монастыри, а продается?

Архипастырь на секунду задумался и ответил: