Чтение онлайн

— Семьсот пятьдесят и восемь за последний год.

По моим данным, чуть больше, но важнее другое:

— Много ли из них набрано московской скорописью?

И вот тут Никула завис — я-то точно знал, что основной спрос идет не на мудреные церковнославянские тексты, а на писаные просто и понятно «сказки» о заморских землях, «хождения», лечебники и тому подобное.

Митрополит промолчал, а я продолжил давить:

— Чехи наши из латинства вышли не потому ли, что им проповедь на непонятном языке читали?

Спорили мы долго. И что церковнославянский больше похож на болгарский, а не на русский, и что северные наши говоры от него еще дальше… Историю я помнил так себе, но что Реформация разгорелась не в последнюю очередь из-за требований вести службы не на латыни, а на немецком, французском или английском; и что вся эта протестантская движуха была в сильной степени буржуазной, знал. Ну, пусть не совсем буржуазной, но предбуржуазной. И вообще, нехорошо, когда народ перестает понимать элиту. Вон, Петр I из Европы столько натащил, что дворянство новыми обычаями от крестьян попросту отгородилось. Это ведь буквально чудо, что до пяти лет не говоривший на русском Пушкин сумел овладеть языком до такой степени, что стал великим национальным поэтом! И разделение это — не последняя причина террора и революций, хоть и глубинная, не сразу видимая.

Но сила привычки, все его воспитание и образование держали Никулу в прежнем русле, так что под конец я бахнул термоядерное предложение — взять и перевести Библию на русский!

— Не вижу в том нужды, — сумрачно ответил митрополит. — Пусть язык священных текстов темен для непосвященных, но он нам не чужой.

— Помяни мое слово, авва, что латинян два языка до большой беды доведут. И нас доведут, коли мы сближением не озаботимся.

Митрополит, судя по его дальнейшим действиям, идеей перевода не то чтобы загорелся, но не отбросил и кое-какую подготовительную работу провел. И некоторых новоприбывших греков, вместо того, чтобы сразу поставить учительствовать, засадил за написание подробной грамматики греческого языка. А я потом ему подсказал и про латинскую грамматику — во всяком случае, немало признаваемых православием отцов церкви писали на латыни. Те же Тертуллиан, Григорий Двоеслов или сам Блаженный Августин.

Но это позже, а пока мы встретили тверское великокняжеское семейство — Бориса Александровича, Анастасию Дмитриевну (нашу с Шемякой кузину и родную сестру старца Меркурия) и шестилетнюю невесту Машу.

Вот уж кому вся процедура была пофиг, так это ей, но все положенные службы будущая великая княгиня выстояла как взрослая. Хорошая девочка, спокойная, а к ее голубым глазам прямо так и просятся большие белые банты. Моя Маша тезку вообще забаловала, Анька же, которая Васильевна и Московская, от тверской троюродной вообще не отходила. Дочке-то нашей всего четыре года, а тут такая солидная великовозрастная подруга образовалась! Может, еще оттого прилепилась, что неосознанно видела в гостье свою старшую сестру Софью, помершую два года назад. Да, как ни наводил я гигиену и прочую санитарию, с педиатрией в частности и медициной в целом тут по-прежнему беда. Остается уповать на генетику, закаливание и умеренность.

С кузиной мы вполне поладили — я предполагал, что после того, как я приказал постричь ее брата Ивана, она затаит ко мне некоторое нелюбие. Но… Можайского удела уже нет, а жена, как известно, с мужем «одна плоть». Борису же Александровичу наши отношения только в пользу: начисто отпала необходимость выстраивать оборону, со всех сторон только свои; резко скакнула торговля по Волге, приносившая городу немалые доходы; где авторитетом, где демонстрацией силы все тверские уделы приведены «к нормальному бою» и твердо следуют в фарватере политики центра. То есть, опосредованно, Москвы. Библиотека, опять же — свою я собирал весьма ревниво, но не забывал делиться с Борисом и купленными старинными книгами, и напечатанными новыми. Жаба порой давила, но пусть у нас побольше библиотек будет, неровен час одна сгинет, так по другой восстановят.

Из трехдневного обряда обручения больше всего запомнилась разряженная до состояния золотого кокона маленькая Маша — нечто голубоглазое, закутанное в шелковую зендень, бархаты и лазоревый объярь. Да само рукобитие, для которого нам с Борисом подали специальные холщовые рукавицы. Ударили по рукам, обрученные махнулись кольцами — жениху железное, невесте золотое — передали задатки и залоги, прочитали последнюю службу… фффух. Сколько времени такая церковная обязаловка съедает — уму непостижимо, а отказаться невозможно, на том земля стояла и стоять будет еще долго

Из числа неформальных мероприятий мы с Борисом зарыли бочку старки. Тут в традиции закапывать мед на рождение ребенка, чтобы на свадьбу откопать, но мы люди простые, да и обручение не рождение, можно отойти от канона. Технологию подсказал Шемяка — нагнали зернового дистиллята, залили в бочку, закинули яблоневые да вишневые листья, закрыли, набили обручи и засмолили. И в землю, до обручения Юркиных детей.

Тверские гостили еще неделю, я так понимаю, опять же в целях экономии, великие княгини проводили время в мастерских, Борис в библиотеке, дети играли…

А я мотался по делам.

Работы на пушечном дворе заметно прибавилось после того, как из Колмогор пришел первый обоз с английским оловом в сопровождении самих Бекера да Кирби. Я одарил их бобровыми шубами, шапками да всякими ништяками с востока и наших мастерских, выдал грамоту на загрузку товара, пристегнул к ним ховринских прикащиков из Крестовоздвиженского братства и вообще показал, что бизнес с нами весьма прибылен и без сквозной торговли в Персию. На одних мехах озолотиться можно. Всю зиму сновали туда-сюда обозы с металлом и пушниной, а двое негоциантов дегустировали мои настоечки, а потом, получив по паре бочонков в дорогу, убыли обратно, дабы успеть в Колмогоры к открытию навигации. Так что проблема со свинцом и оловом временно снята, с Англией нам лет триста не воевать, а с Ганзой пусть они сами разбираются.

— Спытали мы большие колеса на телеги, государь, — слегка поклонился Кассиодор, — идут ходко, от пушек при равных запряжке и грузе не отстают.

— Йен тежко тронуть се, — не мог не сказать поперек Збынек.

— То так, чем больше колесо, тем труднее сдвинуть, — подтвердил мореец.

— Невелика беда, в войске всегда есть, кому подтолкнуть, куда важнее, что все с одной скоростью двигаться будут. Отныне все колеса делать для пушек и обозных телег одного размера, заодно помалу менять на тех, где колеса другие.

Механикусы мои приняли к сведению и потащили смотреть новации — во-первых, калибры, по которым положено лить новые пушки. Оных у нас пока три: малый, средний и полусредний. До тяжелой артиллерии пока рано, стены крошить не надо, да и пороха жалко. Как вспомню шемякину бомбарду…

Еще мне показали многоствольные орудия — нам пальба в первую очередь нужна для отражения конной атаки, значит, надо быстро сделать много выстрелов. А заряжание, как ни крути, как ни натаскивай расчеты, процесс медленный. Значит, надо иметь больше готовых к залпу стволов. А для ускорения заряжания эти двое выдали съемные каморы — нечто вроде здоровенных металлических кружек, куда заранее забивался заряд и снаряд, потом камору приставляли к сквозной трубе пушки и подбивали сзади клином. Для картечного выстрела самое то, отдача у него невелика, а вот лафеты больших пушек такого глумления не вынесут. Из трех вариантов «огненных дудок» наиболее удачной оказалась конструкция Збынека, чему он немало обрадовался, как и очередной денежной премии.

Ивашку Молчанова, наоборот, хотел наказать — слишком увлекся экспериментами, совсем мыловарение позабыл. Нет, искать новое надо непременно, но не в ущерб делу. Нравится тебе с Гаврей Йокаи фигней страдать — на здоровье, воспитай и обучи себе замену и вперед, к вершинам науки.

Но Молчанов сын внезапно порадовал.

Его поднадзорный алхимик с самого начала бахвалился, что умеет получать некий «олеум» по методу Альберта Магнуса или Василия Валентина, из камня, именуемого греками «пиритис литос».