Чтение онлайн

От воспоминаний и самих мыслей о прошлой жизни настроение Дмитрия, и без того застывшее на нижней отметке, испортилось еще сильнее - а тут еще и Салтыков за спиной чуть не лопался от едва сдерживаемых эмоций.

– Сколько ногаев прибыло?

– Двое мурз из тех, что клятву давали, при каждом десяток оружных нукеров. Воевода белгородский на них подорожную скопом выписал, а для пущей надежи и порядку отрядил полусотню детей боярских в сопровождение. От него же привезли роспись освобожденных полоняников, да грамотку с перечислением табунов и отар, коими кланяются мурзы за свою свободу и здравие.

Слегка отставив в сторону руку, царевич шевельнул пальцами. Затем еще раз, более нетерпеливо - но сын оружничего лишь виновато поклонился, признавая за собой оплошку:

– Грамотки дьячок приказной взял. Как и список меховой рухляди, казны золотой и серебряной, и иного прочего, что привезли басурмане с собой.

Одним лишь взглядом выразив подручнику свое недовольство, первенец великого государя отослал его прочь, за плотное кольцо чернокафтанной стражи.

"А вот и они, победители в увлекательной игре на выживание! Настоящие специалисты по части удавить и отравить ближнего и дальнего своего, профессиональные параноики и безжалостные властолюбцы... Ай хороши, красавцы!!!".

"Красавцы", на первый взгляд, совсем не внушали: лежали себе смирнехонько на носилках между двух коней, дышали кое-как, временами подергивались, а иногда даже позволяли себе и поскрипывать зубами. Одним словом - дряхлые развалины, а не гордые степные князья. Но!.. Первое впечатление, как известно, бывает обманчиво, и на самом деле конкретно эти ногайские вожди являлись очень незаурядными личностями. Доказательством тому служила судьба остальных родовых и племенных вождей, отпущенных за выкупом после принесения клятвы наследнику престола Московского - их родственники и ближнее окружение посчитало, что проще и выгодней устранить неудачливых вождей, нежели платить столь высокую цену за их жизнь и свободу. А вот Дышек-мурза и Ахмад-мурза изначально не были согласны жертвовать собой ради общего блага - отчего и вырезали всех возможных "доброжелателей" сразу по возвращению в родное кочевье, а их имуществом пополнили свою изрядно оскудевшую казну. Тем более что оное им изначально не принадлежало, а значит, при исчислении выкупа можно было его и не учитывать...

– Долгие лета государю-наследнику!

Стоило Дмитрию остановиться у конных носилок, как рядом моментально образовался постельничий дьяк с небольшим блюдом - на коем и обнаружились аккуратно разложенные грамоты с перечнем почти добровольных пожертвований в царскую казну.

"Ну-ка, что у нас здесь? Семь сотен цехинов, двенадцать тысяч акче, золотая и серебряная посуда, женские украшения, шатры, седла, ковры и шелковая одежда, пять чистокровных арабских скакунов, три дюжины жеребцов-ахалтекинцев... Еще бы кобылиц к ним столько же! Шелковая одежда, шкуры барсов и леопардов, пряности и благовония. Хм?.. И ни одной сабли, лука со стрелами или бахтерца. Ну понятно, орудия труда отдавать никак нельзя - иначе в набег с пустыми руками идти придется".

В другой грамотке белгородский воевода для начала обстоятельно доложился о том, как принял и обустроил освобожденных из ногайского полона мужиков и баб. Затем известил, что некоторая часть бывших полоняников пожелала записаться в порубежную стражу и боевые холопы - в основном те, у кого ногаи убили всех родных. Ну а напоследок сей достойный предводитель воинов запросил инструкций - на тему того, что ему делать с многотысячным овечьим поголовьем и десятком табунов степных лошадей.

"Нашел, у кого спрашивать! О конине да баранине пусть голова у казначея и его дьячков болит. Или это батюшка меня так в очередной раз проверяет? Ладно, об этом позже".

Шагнув к первому мурзе, глядевшему на него с тщательно скрываемой ненавистью, наследник громко (другим ведь тоже интересно) спросил:

– Весь ли полон освободил? Весь ли выкуп привез?

– В-весь!..

Говорить родовитому ногаю было трудно, и совсем не из-за удушающих объятий жадности, нет - из-за ноющей, дергающей, режущей боли по всему телу, терпеть которую молча было все труднее и труднее.

– Да будет клятва твоя тому судией.

Мурза резко дернулся и застыл, затем с недоверчиво-радостной гримасой пошевелился на своем неудобном ложе. Боль ушла! Гортанно рассмеявшись, Ахмад попытался покинуть изрядно надоевшие носилки - тут же обнаружив, что левая нога ведет себя как чужая. Тело не держит, сгибаться-разгибаться не хочет... Прошипев что-то неразборчивое, степной князь покосился на нукеров, чьи пустые ножны навевали одну лишь тоску и неуверенность, и привалился к коню, зашептав молитву Всемилостивому и Милосердному.

– Видать не все ты отдал, что обещался?..

Дернувшись от насмешки, звучащей в голосе ненавистного колдуна, мурза снял с себя богато изукрашенный пояс и надавил заскорузлым ногтем на одну из множества выпуклых золотых бляшек.

Щелк!

Засиял на свету крупный рубин.

Щелк!

Блеснул сапфир чистой воды.

Щелк!

Большая жемчужина едва не улетела в пыль.

Щелк!

Темно-зеленый изумруд впитал в себя лучи сентябрьского солнца.

– Довольно.

Оглядев пояс и подсчитав, сколько камней ждет своего нового хозяина, Дмитрий прислушался к эмоциям "дойной коровы" и едва заметно кивнул, одновременно с этим внося в Узор степняка последние изменения:

– Выкуп отдан и принят. Да будет клятва твоя тому свидетелем и судией!

Чистая совесть, разом опустевшая казна и окончательно выздоровевшая нога вызвали в гордом номаде волну столь сильного наслаждения, что в себя он пришел лишь спустя пару-тройку минут. Как раз, чтобы узреть перекошенное лицо Дышек-мурзы, который вынужденно расстался с последней памятью о безвременно усопшей родне, выраженной в материальных предметах! То есть золотыми и серебряными перстнями, разными там цепочками-браслетами, и дорогим оружием из смертоносного дамаска и булата.

– А теперь, весь ли выкуп ты отдал?

– Да!

Увы, и эти слова оказались ложью, неспособной исцелить правую руку излишне хитроумного ногайского вождя. И только когда один из его нукеров расстался со своим поясом, в котором наподобие золотой чешуи были зашиты золотые султани, злой недуг окончательно отступил.

– Выкуп отдан и принят. Да будет клятва твоя тому свидетелем и судией.

Пока Дышек переживал волну острого наслаждения, его собрат по несчастью был вынужден слушать презрительный смех свиты синеглазого царевича, и их весьма оскорбительные шутки. Воистину, горе побежденным!.. Впрочем, московский чернокнижник внезапно решил утешить своего ногайского гостя:

– Не печалься, Ахмад. Племя и род твой ослабели, казна оскудела - но зато ты жив, здоров, и более ничего мне не должен. А вот те, что убили своих имельдеши и мурз вместо того, чтобы собрать им выкуп, приняли их клятвы и долг на себя. Москва ничего не забывает, никогда не прощает, и всегда взыскивает со своих должников - золотом, или кровью.

За то время, что родовитый номад переваривал негромкие слова "утешения", Дышек-мурза благополучно пришел в себя. Почти благополучно - судя по тому, с каким видом он щупал штаны между ног, у него все же приключилась небольшая неприятность. Или, хе-хе, приятность - кто его там разберет? Позволив себе всего лишь одну злорадную усмешку, Ахмад собрался, и с подобающей вежливостью вопросил о судьбе своих нукеров, томящихся в урусском плену...

– Многие лета государю-наследнику!!!

Увы, но дальнейшему разговору, и хотелось бы надеяться - небольшому торгу о цене выкупа за выживших бытыров помешали сразу два обстоятельства. Во-первых, все прибывающая толпа тех, кто желал лицезреть (хотя бы и издали!) сереброволосого отрока - и даже может быть, получить от него благословение, или хотя бы мимолетный взгляд. Второй же причиной-препятствием стало появление сына оружничего боярина Салтыкова с какой-то явно важной вестью - выслушав которую, четырнадцатилетний царевич разом потерял интерес к "дойным коровам" из степи.