Великий Краббен (сборник)
Шрифт:
Только к левой босой пятке Юлика рекламка почему-то не приклеивалась.
Тогда Гусев, морщась и сплевывая, химическим карандашом, обильно слюнявя его во рту, крупно вывел на пятке: Юлик. Это чтобы распознать нашего друга, если он опять потеряется, пояснил он пораженному Жуку.
– А если искать по запаху? – не поверил тот.
– И по запаху можно, – обрадовался Гусев сообразительности бывшего экономиста.
– У нас тоже случай был, – заявил Колюня. – Как-то Серп Иваныч решил выращивать актинидии. Забыл, наверное, что в поселке живут коты. У нас много живет котов. – Колюня даже причесал пятерней лохматые бакенбарды. – Бесхвостые, японские. Особенно Сэнсей и Филя. Дураки дураками, но с высокой нравственностью. «С соблюдением всех ритуальных действий», – поспешно добавил он. – А ягоды актинидии – это же сплошной витамин, они привлекают котов сильнее, чем валерьянка. Только появятся на кустах ягоды, как Сэнсей и Филя ведут на огород ватагу котов. Так и съедали все до корней, такая вот нечеловеческая привычка.
Только московский петрограф С. В. Разин, человек сдержанный и воспитанный, не принимал участия в общих беседах. Взяв некоторый вес, он укрывался в тени и там упорно, даже если падал со скамьи, изучал японский язык. Одновременно он бросал курить, то есть каждые два часа откладывал в сторону толстый японский самоучитель, глотал болгарскую пилюлю «Табекс» и знающе пояснял:
«Видите, я беру сигарету?»
И брал сигарету.
«Видите, я глубоко затягиваюсь?»
И глубоко затягивался.
«Видите, мне становится плохо?»
И ему становилось плохо.
«А все почему? – наконец улыбался он, утирая платком мокрые московские губы. – А все потому, что болгарские пилюли «Табекс» возбуждают ганглии вегетативной нервной системы, стимулируют дыхание, причем рефлекторно, и вызывают мощное отделение адреналина из модулярной части надпочечников».
И решительно произносил: «Ка-га-ку…»
Японский язык привлекал С. В. Разина своей загадочностью.
Например, звучное короткое слово кагаку постоянно ставило его в тупик.
На взгляд московского петрографа слово это имело слишком много значений. В различных контекстах оно могло переводиться и как химия, и как биология, и как физика, и вообще как просто наука. Такое разнообразие Разина нервировало.
Подсмеиваясь над наивным петрографом, нежно курлыкали в близлежащем болотце островные жабы. Солнце пекло сладко, влажный, полный зловония воздух нежно размывал очертания дальних предметов. Задыхаясь от безмерной свободы, мои друзья как могли успокаивали Роберта Ивановича: «Ногу сломаешь, не спеши. Не рви голос, все равно, кроме медведя, никто не придет. И в ипритку писать не смей, лечиться потом выйдет дороже. А увидишь на отливе неизвестное науке животное, тоже шума не устраивай, местные жители этого не любят. И к бабам не приставай, а то приплод у местных семей в основном от приезжих ученых…»
И было утро.
Юлик Тасеев встал.
Он вздыхал, он ничего не помнил.
Он никак не мог понять источника гнусных лежалых запахов и даже украдкой заглянул в свои трусы. Шуршащий звук рекламных листков, которыми он был обклеен с грязных ног до немытой головы, тревожил его меньше.
Мы тоже лениво поднимались, позевывали.
– Вас на катафалке привезли, – нерешительно напомнил Юлику Роберт Иванович.
– Значит, кто-то умер…
Пораженный Жук замолчал.
А Юлик неуверенно подошел к окну.
Он был похож на большое печальное дерево, теряющее листву, и с его пятки, как с матрицы, спечатывалось на влажный пол короткое слово «килЮ». Буква Ю немного расплылась, может, Гусев плохо слюнил химический карандаш. Но у окна Юлик всмотрелся в откинутую стеклянную створку:
– Венька, у тебя что, монография выходит?
– Ага, – добродушно ответил Жданов.
И тогда Юлик закричал. И нам пришлось его успокаивать.
Отмокнув в горячем источнике, парящем недалеко от аэродрома, Юлик решительно приказал коллегам собраться. Даже Серега Гусев с надеждой посматривал на меня, но вмешиваться я не стал, потому что начальником отряда числился Юлик. Зато, проводив геологов в поселок (там как раз швартовался попутный сейнер), я, не торопясь, сварил себе кофе и, принюхиваясь к тяжелым Юлиным следовым запахам, выложил на стол заветную тетрадь.
«Серп Иванович Сказкин – бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового буксира типа «жук», кладовщик магазина № 13 (того, что в деревне Бубенчиково), плотник «Горремстроя» (Южно-Сахалинск), конюх леспромхоза «Анива», ночной вахтер крупного комплексного научно-исследовательского института (Новоалександровск) – бывший, бывший, бывший, наконец, бывший интеллигент (в третьем колене), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами…»
Вот оно – вдохновение.
Тетрадь третья. Протеже Богодула Сказкина
Вулкан Тятя высотой 1819,2 м находится в 5,5 мили от мыса Крупноярова. Склоны вулкана занимают всю северо-восточную часть острова Кунашир. Вулкан представляет собой усеченный конус, на вершине которого стоит второй конус, меньших размеров и почти правильных очертаний. Склоны верхнего конуса совершенно лишены растительности, состоят они из обрывистых утесов и осыпей разрушившейся лавы и вулканического пепла темного цвета. Вулкан хорошо виден со всех направлений, а в пасмурную погоду приметен лучше, чем вулкан Докучаева. Обычно при южных ветрах видна северная сторона вулкана, а при северных – южная; при западных ветрах виден весь вулкан, а при восточных – совсем не виден. Замечено, что если после сентября при северо-западных ветрах южная сторона вулкана Тятя заволакивается тучами, это является предвестником шторма…
Это будут не просто записи, думал я.
Это будут свидетельства беспристрастного очевидца.
Кому-кому, а мне есть о чем рассказать. Я знаю Курилы. Я обошел многие острова, поднимался на многие вулканы, знаю, как шумит накат на Онекотане и как отдаются удары волн в скалах Шумшу…
– Эй, слышь, начальник…
Прямо с порога Сказкин запричитал:
– Вот слышь, начальник, хомо хоме – всегда люпус! Вот ты, например, ищешь рабочего, а стесняешься вслух сказать. И зря! У меня племянник растет, честный молодой человек, простое имя – Никисор. Так чего ждать? Чего ждать, спрашиваю. Пусть хлебает с тобой из одного котла, ходит по острову, слушает умного человека. Никисору много не надо. Ну, костюмишко справить, ружьишко купить…
– Для охоты, – неожиданно мрачно заключил Сказкин.
И показал фото, стараясь привлечь внимание к своему племяшу.
На мятой черно-белой фотографии, обнявшись, стояли Серп и его племянник.
Самый либерально настроенный человек понял бы, что перед ним преступники. Закоренелые. Ни в чем не раскаивающиеся. Телогрейки краденые, штаны – из ограбленного магазина, сапоги, несомненно, с чужих ног.
– Едем! Колюня ждет. Заодно и помоешься.
Катафалк резво катил сквозь рощицы бамбука.
С широкого плеча вулкана Менделеева открылись вдали призрачные, подернутые дымкой берега Хоккайдо. Мир туманов и солнца, думал я. Мир неожиданных тайфунов, ревущих над медленными течениями. Зеркальные пески отлива, загадочные морские твари. Я напишу книгу, в которой жизнь…
Катафалк остановился перед покосившимся домиком, поросшим по углам золотушными мхами. «Никисор!» – в голос заорал Серп Иванович! «Никисор!» Но только после пятого, очень громкого оклика на темное, лишенное перил деревянное крылечко медлительно выбрался обладатель столь пышного византийского имени. Руки в локтях расставлены, колени полусогнуты. Бледный росток с большим, как арбуз, животом. Я ужаснулся, представив его в маршруте. Белесые ресницы… плотная, как гриб, губа… бездонные васильковые глаза…