Великий лес
Шрифт:
«В деревню бы все это перевезти! Да ведь Иван Дорошка с Василем Кулагой все время перед глазами маячат, на пути попадаются. Схватят за руку — не помилуют. Да и куда перевозить? К Соньке? Не-ет, лучше к новой женушке. Сразу богач, ни одна такому не откажет…»
Возвращался домой, снова выхаживал взад-вперед по хате, половицами скрипел, на жену, на детей злобные взгляды бросал. И видел, как никогда до этого, какая некрасивая, конопатая у него жена, какие чумазые от вечного недосмотра дети, какая грязь повсюду — стены не побелены, печь закопчена, засижена мухами. «Нет, надо бежать отсюда. И чем скорее, тем лучше. И так вона сколько живу, мучаюсь неведомо ради чего». Свет был не мил Бабаю. И он заводил снова:
— Ты бы… хоть пол подмела, помыла!
— Вот и подмети, и помой… Ты же ничего не делаешь — целыми днями палец о палец не ударишь, то ходишь все, то сидишь… А я света божьего из-за работы не вижу, — огрызалась Сонька.
— Что уж ты такое делаешь?
— Попробуй ты переделать, что я делаю. Навари, накорми… Ведра воды и то с колодца не принесешь.
— Я теперь на улицу не ходок.
— И раньше, когда выходил, не носил. А теперь… Да, а чего это ты снова на улицу не выходишь? Как мосты спалили, так и не выходишь.
Это было что-то новое. Евхим сбавил тон, спросил настороженно:
— Какие мосты? Кто спалил?
— Ха, а ты и не знал? — притворно смеялась, показывала свое превосходство Сонька. — Те, что через Старчанку и Болотянку…
— Когда их спалили?
— А когда ты по хатам бегал, гнал всех немцев встречать.
— Кто спалил?
— Кто хотел, тот и спалил. А ты… Не только над тобой — и надо мной люди смеются: ну что, мол, встретили немцев? А немцы те… до Болотянки доехали — и назад.
Коршуном на Соньку налетел, тряхнул за плечо:
— Так они все же ехали?
— Ехать-то ехали, да не доехали, — смеялась Сонька.
Опять несколько суток не знал покоя Евхим Бабай — то по хате сновал, то к мостам с ружьем за плечами бегал. «Так вот почему немцы не приехали — мостов-то не было, сожгли мосты. Но кто это сделал?» Перебирал в памяти, прикидывал, кто мог осмелиться на такое. «Видно, кто-нибудь не из наших… Потому что наши… Вот разве Дорошка Иван… да Василь Кулага… Но им-то это зачем?»
Побывав возле сожженных мостов, своими глазами увидев, как тщательно все было сделано — даже недогоревшие бревна, головешки в воду сброшены, — пришел все же к выводу: «Наверно-таки, они… Нарочно сожгли, чтоб немцев задержать, в Великий Лес не пустить… Даже если не они, то всем надо говорить: «Они!» Вот-вот, только так… Дойдет до немцев — за жабры Ивана и Василя возьмут, тряханут хорошенько.
А то расхаживают по деревне как ни в чем не бывало. Винтовки нацепили, чтоб страх на людей нагонять… И боятся их все, слушаются, как и слушались. Еще бы… Поди не послушайся!..»
Однажды, когда Евхим Бабай, позавтракав, сидел на лавке у окна и раздумывал, что ему делать: то ли дома оставаться, то ли опять на целый день податься в лес, неожиданно отворилась калитка и… Евхим так и побелел, глазам своим не поверил — во двор вошли Иван Дорошка и Василь Кулага.
Похолодело, онемело все у Евхима внутри, от окна невольно отпрянул. «Чего они? Что им нужно?» — пронеслось в голове.
Натянулся струной, напрягся весь — ждал, когда в хату непрошеные гости пожалуют. А они и не собирались входить, во дворе стояли.
— Эй, Евхим! — послышался голос.
Чей — Евхим от волнения не узнал.
— Выйди-ка на минуточку!
Как встал, как ноги — сами, что ли? — на крыльцо его вынесли — не помнил, убей не помнил, как не помнил и того, как перед председателями — сельсоветским и колхозным — стоял, глядел в землю. А те говорили что-то. Вроде как предостерегали: если, мол, и дальше так вести себя будешь, не пощадят… Пристрелят… Как собаку пристрелят…
— Уже за одно, что на мобилизацию не явился, от фронта улизнул, расстрел полагается. А если еще будешь бегать немцев хлебом-солью встречать… И другим приказывать… Пощады не жди!
Кажется, Иван Дорошка это сказал. Зло сказал, с ненавистью. И Евхим понял — так оно и будет, сделает Иван, что посулил, не пожалеет. Слова эти — не пустая угроза…
Ушли председатели со двора — Иван Дорошка первым, за ним, как и входил, Василь Кулага. А Евхим Бабай еще какое-то время стоял, как оглоушенный, не мог прийти в себя. Потом, заскочив в хату, ружье со стены сорвал и — в лес. И только там опомнился, начал думать, соображать.
«И застрелят, убьют… Не пощадят!..»
После того разговора не возвращался больше домой, в родную хату, Евхим Бабай — и день, и ночь по лесу, как пришибленный, слонялся. А уже не лето — осень с ночами холодными, ветрами студеными да затяжными дождями стояла. Неприютно было в лесу, не порадуешься такой жизни. И надумал Евхим Бабай снова в Ельники податься, еще раз к коменданту немецкому заглянуть. «А что?.. Немцы уже повсюду, порядки новые наводят… А у нас все те же Иван Дорошка да Василь Кулага командуют. До каких пор это терпеть?.. Хватит! Кончилась ваша власть!»
Крадучись, не выходя на дорогу, по лесу стал пробираться в Ельники. «На колени перед комендантом упаду, попрошу: «Паночку, всякое терпение лопнуло… Сколько же маяться, вас дожидаться можно?»
«А если про мосты вспомнят?» — пришла было трезвая мысль.
«Скажу, мосты они, Иван Дорошка и Василь Кулага, сожгли. Чтобы никого в Великий Лес не пустить, самим, как правили там, так и править…»
Что-то удерживало, предостерегало, пугало даже Евхима Бабая, чтобы не шел к немцам, не искал у них управы на Ивана Дорошку и Василя Кулагу. Но и мыкаться в лесу уже не было никаких сил, да и не властен был над собою Евхим Бабай — злоба, ненависть к Ивану Дорошке, Василю Кулаге, жене, ко всем на свете давно вышибли из головы рассудительность, остатки здравого смысла.
VI
Брала свое, входила в силу гнилая, дождливая осень, а Андрей Макарович и Алина Сергеевна все не могли нигде осесть, прибиться к какому-нибудь углу — бродили и бродили по незнакомым дорогам и тропам, деревням и хуторам. И куда ни ткнутся — всюду были немцы. Немцы были на Днепре и за Днепром, на Припяти и за Припятью, на Соже и за Сожем; были они и во всех селах, что покрупнее, и в городах — Брагине, Лоеве, Комарине, Речице, Мозыре, Наровле. Только до самых глухих и отдаленных деревень, разбросанных по лесам и болотам, не успели еще добраться. Но и таких деревень оставалось с каждым днем все меньше и меньше — расползалась и расползалась коричневая чума: так пожар в засушливую пору охватывает все новые и новые пространства. Где только не побывали Андрей Макарович и Алина Сергеевна, пытаясь вырваться из вражеского окружения, где не останавливались в надежде осмотреться и осесть. Но проходили день-второй, и снова их гнало в дорогу, потому что обнаруживалось: немцы совсем рядом, Оба выбились из сил, едва волокли ноги, но не задерживались на одном месте — шли и шли. Да и что было делать? Не хватало только попасть в лапы немцам в незнакомых местах, среди незнакомых людей. Крутись тогда, доказывай, что не какие-нибудь они бандиты с большой дороги, а учителя. Кто заступится, подтвердит, что так оно и есть, что это правда? Не-ет, лучше держаться подальше от беды, не искушать судьбу. Ведь это же ребенку ясно: если бы не чуяли за собою вины — сидели бы дома, незачем было уходить. А раз ушли — значит, чего-то боялись, значит, было чего бояться. К тому же сейчас, в войну, никто особо и разбираться не станет: виноват ты или не виноват. Некогда разбираться. Выведут за деревню или на обочину дороги и пристрелят. Вот и все, конец мукам. И сам Андрей Макарович, и Алина Сергеевна мужественно переносили тяготы изгнания, бродяжничества по чужим, незнакомым дорогам. Разговаривали мало — понимали друг друга без слов. И если один говорил, что нужно вот это или то, второй не противился, не возражал: нужно так нужно. Давали себя знать годы совместной жизни, давняя привычка.
Как-то по дороге из одной деревни в другую, куда, по слухам, еще не заглядывали немцы, они свернули в лес и сели под дубами передохнуть и подкрепиться. В это время как раз выглянуло из-за туч солнце, пригрело, и Алина Сергеевна со вздохом сказала:
— Не надо было нам никуда из дому уходить.
— Ты так думаешь? — повернулся к ней отощалый, давно не бритый Андрей Макарович.
Алина Сергеевна ответила не сразу. Молчала, не поднимала от земли глаз. Потом все же проговорила: