Чтение онлайн

Между прочим маленькая Зизи некоторое время присылала лично мне ужасно трогательные, нежные письма с наивными намеками. Вероятно, ее довольно сильно впечатлила игра в распределение взрослых — «кто кому достанется», а главное, подействовал заразительный пример старшего брата, который когда то с такой серьезностью заявлял, что взрослая изумрудноглазая девушка будет принадлежать ему. Девочка была еще так мала, что практически ничего не поняла, — не осознала (а может быть, еще вообще не знала), что навсегда потеряла Косточку. Потом она, конечно, забыла про глупую детскую игру и перестала мне писать. Только после весьма длительного перерыва, она вдруг снова прислала мне письмо, в котором уже не содержалось никаких «намеков» и «нежностей» по отношению к моей персоне, но зато теперь содержались настойчивые вопросы по поводу истории с Косточкой. Интересно, расспрашивала ли она о тех событиях моего Александра? И вообще, что мог знать мальчик? Во всяком случае девочка серьезно заявляла, что когда вырастет, намерена самым подробным образом расследовать все обстоятельства гибели брата. И, надо полагать, еще действительно предпримет такие попытки.

Об официанте Вене я как — то вообще не вспоминаю. Но раз или два мне снился не то веселый дельфин, не то морской котик.

С дядей Володей, пожалуй, произошла самая прискорбная трансформация. Я наблюдал его. Перед его отъездом за границу мы почти не разлучались. Гибель Косточки, попытка самоубийства Майи, а затем решение Папы о снятии дяди Володи с должности директора Пансиона и откомандирование его за границу — все это совершило в душе нашего педагога ужасный и, видимо, фатальный перелом. Жаль его, я так привык к его эксцентричным фантазиям и гипотезам! Увы, теперь он сделался совершенно другим. Он считает себя главным виновником всего, что произошло с Косточкой. Я перестал узнавать его. Он и сам видел и чувствовал в себе эту перемену. И со свойственной ему манерой сводить свои наблюдения в некую законченную глобальную систему, признался, что дело заключается в простом факте — он раз и навсегда утратил способность мечтать и фантазировать. Нет, не просто мечтать и фантазировать. По его словам, он напрочь потерял веру в то, что сможет совершить некое великое открытие, которое способно перевернуть все человеческое бытие. А ведь до сих пор он действительно имел эту веру. То есть в душе был ребенком. Раньше он верил, что он, может быть, особенный, что у него еще есть время разгадать великую тайну. Он надеялся, что в этом ему помогут наши дети, которые еще касаются этой тайны, так как прожили лишь бесконечно малую часть своей жизни. Вся жизнь у них впереди, а значит, они фактически бессмертные. Так они себя и ощущали. Но вот все кончилось. Умер один из бессмертных. Нет больше Косточки, и не осталось больше времени.

Дядя Володя почувствовал, что в одно мгновение он превратился в старика. Этой беде не поможет никакая секретная комната. Теперь он недоумевал: как он, фантазер несчастный, мог вообще о чем то мечтать?! Может быть, миллиарды людей до нас жили и умерли, так ничего и не открыв, хотя, наверное, тоже грезили этой глупой надеждой. Стало быть, и мы умрем, так ничего не открыв. Вообще умрем. О какой надежде на бессмертие может идти речь, если вся наша оставшаяся жизнь станет обдумыванием события противоположного — то есть смерти. Что дальше? Ничего дальше… Что дальше?.. Словно человек стоит на рельсах и, выпучив глаза, глядит на стремительно приближающийся поезд. О чем можно думать, что можно изобрести в этой кошмарной ситуации?.. Я пытался ободрить его. Разве не он, дядя Володя, так горячо убеждал меня прежде, что маргинальность и маргинал — это вовсе не ругательства, а так называемая зрелость есть как раз ни что иное как деградация и «пере развитие»? Что путь к идеалу лежит не через будущее, а через детство? Он только рукой махал. Что еще я мог ему сказать. С тем он и уехал…

Я ведь и сам испытываю нечто подобное. Правда, в отличие от него, я можно сказать уже немного пообвыкся в этой ситуации «на рельсах» — в ситуации ожидания с выпученными глазами приближающегося поезда. Иногда мне даже кажется, я вновь ощущаю некоторое присутствие, протяженность времени. Но правда и то, что как ни обвыкайся в этой ситуации, в любом случае наши мысли больше не способны простираться дальше, чем смерть. В лучшем случае мы способны размышлять о том, что смерть это, может быть, не бесплотная точка, а некий протяженный отрезок. И, может быть, ее еще можно как то прочувствовать.

В самом деле — миллиарды людей прожили свои жизни, так ничего не открыв. Сколько было сделано удивительных изобретений в науке, медицине, технике, сколько создано прекрасных произведений искусства, — но все таки люди так и не узнали ничего принципиально нового о том, что их интересует больше всего — о жизни и смерти. Как мы не похваляемся достижениями цивилизации, но мы по прежнему не в силах удлинить жизнь хотя бы на какие-нибудь несчастные пятьдесят сто лет. А загадка жизни и смерти по прежнему находится в недоступно заповедной области Божественного.

Я, собственно, никогда не выезжаю из Деревни. Даже никогда не испытываю такой потребности. Прекрасная вещь — царство природы. Я хожу по садам, по лугам, по лесам. И здоровье мое, слава Богу, тоже прекрасное. Я поселился во флигеле у дяди Володи. Так что теперь постоянно испытываю на себе воздействие его секретной комнаты.

Уехав, он бросил все как есть — и комнату, и все свои записи — обширнейший компьютерный архив. Я, естественно, сохраняю комнату в том виде, в котором она была задумана. Иногда меня посещает смешная мысль: а вдруг, когда наши повзрослевшие дети вернуться, им самим она понадобится, как-нибудь пригодится? Я внимательно перечитываю оставленные записи и узнаю из них множество нюансов о том странном внутреннем мире, который дядя Володя вольно или невольно вложил в душу Косточки.

Здесь масса записей, относящихся непосредственно к «Великому Полудню» и к тому, каким образом дядя Володя, подделываясь под ребенка, исполнял роль соглядатая. Кажется, он и сам не ощущал разницу между игрой и действительностью. Поэтому ему и удалось обмануть хитрую игру и вписаться в ее условия. Я видел, что в тот момент он искренне верил и в детский идеал абсолютной правды, и в возможность реально и окончательно слиться с новой детской цивилизацией. Среди записей я обнаружил обширные «теоретические разработки» — плоды своеобразного коллективного творчества, — по видимому, в вольном пересказе дяди Володи, — также разбавленные его многочисленными комментариями. Тут уж трудно было разобрать, где его фантазии, а где изыскания так называемых «идеологов» и «жрецов». Это был целый свод философских воззрений относительно мироздания, жизни, смерти, времени, пространства, вечности и человеческой сущности. Тут, вероятно, присутствовали философские опусы профессорского сыночка, искромсавшего в свое время ценные книги из домашней библиотеки, чтобы эклектически эвристическим методом создать собственное мистическое мировоззрение, собственную метафизику. Наверняка здесь содержались и мысли моего Александра. Рассуждения, на которые я наталкивался, иногда оказывались странной интерпретацией моих собственных размышлений, отголосками наших взрослых разговоров и даже моих давних снов. Иногда эти сближения были до того буквальными, что вторгались в какую то заповедную область моей души. И от этого у меня мороз пробегал по коже. В частности, я был поражен, когда обнаружил обширный раздел, посвященный, так сказать, сакральному значению цифр и их сатанинской сущности. Идея абсолютной правды, провозглашенная в «Великом Полудне», требовала решительного уничтожения также и этой фундаментальной лжи и возрождения мира вне иллюзий… Боже мой, ведь это было непосредственное продолжение моего сна об арифметике, цифрах и Экзаменаторе!

Углубившись в чтение, я словно рассуждал сам с собой, растворялся в собственном Я. Иногда эти идеи не казались мне такими уж безумными.

Я снова размышлял (на этот раз наяву) о числах и цифрах, которые посеяны в нашу душу словно дьявольское семя и дали ужасные всходы… В свое время я пытался преодолеть этот кошмар — когда проектировал Москву. Еще тогда я не на шутку ополчился против арифметики. И никакие доводы так называемой практической целесообразности и пользы меня не убедят в обратном. Прежде всего я твердо убежден в том, что любые измерения при помощи цифр — есть манипуляция злокачественная, так как цифра не есть мера вещей. Порочен сам способ мировосприятия посредством числа и цифры. Ведь изначально человек (ребенок) воспринимает мир по другому. Даже пальцы на руке ему не приходит в голову считать. Как только человек начал считать, — например, яблоки, которые ему удалось собрать под деревом, — он завладел яблоками, но тут же потерял весь остальной мир, который впоследствии, в течение всей своей жизни он будет пытаться себе вернуть путем бесконечного «сосчитывания». Что то случилось с восприятием. Оно сделалось дискретно как решето и через него проскальзывает что то самое главное. Восприятие подменено абстрактным мышлением. Само понятие цифры есть элементарная основа абстрактного мышления. И в конечном счете сознания вообще… Но прибавление душевного опыта не есть прибавление числа! Порочность «числового» восприятия очевидна. Для человека, мыслящего абстрактно, нет никакой разницы в явлениях совершенно разного порядка: будь то прибавление еще одного яблока на тарелке или прибавление еще одного солнца на небе. Между тем последнее есть явление скорее апокалипсическое, чем арифметическое. И то и другое для него — всего лишь «один плюс один». Но причем тут эти цифры?.. Значит налицо грубая подмена. Как часто, однако, мы путаем работу нашего сознания с нашей душевной жизнью! С чего мы взяли, что изначально порочное сознание — единственное, что у нас есть? И дело даже не в том, что сознание есть нечто навязанное нам извне (разделение на внешнее и внутреннее условно, и то и другое существует в неразрывном единстве), а в том, что в основе мышления, сознания — арифметика. То, что мы называем сутью «человеческого» — возможно вообще начинается не с разума… Иногда мне казалось, что я близок к тому, чтобы сформулировать собственную концепцию — такую, на которой можно было бы построить новое, здоровое мировосприятие — без цифр, чисел и всяческой дискретности. Увы, в моих архитектурных проектах мне пришлось опираться лишь на интуицию…

Между тем создание подобной «бесчисловой» концепции восприятия могло бы заново пересоздать мир. Мир, созданный на новых принципах, возможно оказался бы гуманнее и гармоничнее нынешнего. С уничтожением «цифры» в нашу душу снова вошло бы блаженство. Можно лишь догадываться, как преобразился бы мир. Странно, что Спаситель, решивший прожить земную жизнь и принести людям свет истины, не объяснил нам в первую очередь именно эту премудрость. Сделай Он это, тогда, пожалуй, не понадобилось бы произносить притчи — к примеру, об арифметических операциях с монетами. Да и Заповеди блаженства и Гимны любви были бы ни к чему. Впрочем, смысл некоторых притч косвенно указывает именно на новое восприятие. О чем, как не о необходимости уничтожения цифры говорит, например, чудо накормления тремя хлебами сорока тысяч человек?.. Каким бы стал для нас мир в случае прозрения? Изменился бы, пожалуй, даже человеческий язык.

В своих записках дядя Володя, будучи педагогом, хотя бы и домашним, фантазировал в этом направлении на тему воспитательную. В «Послании Иакова» он раскопал любопытные слова о том, что тот, кто покорит и укротит свой язык, тот сможет подчинить себе и жизнь, и мир. Из этого дядя Володя вывел целую педагогическую программу. Речь, дескать, идет вовсе не о тривиальном — что излишняя болтовня вредит, — а совсем о другом — о том, что, вознамерившись подчинить себе мир и жизнь, нужно начать с пересоздания языка, с новой системы понятий, которая, как и прежняя, должна войти в нашу плоть и кровь как нечто бессознательное. Изобретатель «секретной комнаты» даже разрабатывал специальную воспитательную методику — что то вроде нового психологического эксперимента. Суть эксперимента сводилась к тому, что от самого рождения воспитывать детей следует таким образом, чтобы ни под каким видом не сообщать им знания о цифре и вообще о дискретности всего сущего. Чтобы в самом языке не фигурировали обороты типа «один и еще один». Избегать всякого понятия о единичности и множественности и полностью уничтожить всякие упоминания о количественных характеристиках. Использовать исключительно правильные слова. То есть слова, которые обозначают некую часть реальности, но никак не затрагивают вопрос количества. Например: дрова, горючее, охрана, вооруженные силы, флот, толпа, природа, воздух и т. д. Для обозначения единичных объектов выйти из положения использованием прилагательных — «яблочное» вместо «яблоко»; «предметное» вместо «предмет». В результате в языке не останется ни единственного, ни множественного числа. Цель — совершенно истребить, стереть грань между единичным и множественным, преодолеть такие понятия как «много» и «мало», «больше» и «меньше». Таким образом, любые измерения сделаются бессмысленными. К примеру, для чего считать яблоки, если важно лишь то голоден человек или нет? Если человек не голоден, то считать яблоки ему вообще не резон, а если да, то актуален лишь вопрос — хватит ли их для того, чтобы насытиться. Точно также следует поступить и со временем. Никакой дробности, никаких единиц измерения. Любая единица измерения — бессмыслица. В реальной жизни мы на каждом шагу убеждаемся в абсурдности любого абстрагирования. Наше существо не «ощущает» никакой кратности или дискретности. Всегда, при любом подсчете и в любом процессе имеется «бесконечная дробь». Есть лишь достаточность или недостаточность того или иного. Для пущей убедительности этого подхода подробно описывался некий частный эксперимент. Опыт с возможно долгой задержкой дыхания. Когда человек «добровольно» задерживает дыхание, а затем фиксирует свои физиологические ощущения, то выясняется, что при достижении определенного момента сознание как бы «проваливается», хотя человек еще продолжает ощущать себя. В конце концов безусловные рефлексы возобладают, и человек все таки делает вдох. Однако анализ субъективных ощущений в промежуток времени, непосредственно предшествующий вдоху, показывает, что не существует никакой определенной и постоянной количественной характеристики критического порога. Даже если в легких еще присутствует какой то запас воздуха, он, этот запас, для нас как бы перестает существовать. Независимо от его количества. Перестает существовать для нас и время как таковое. Все это как нельзя более убедительно доказывает, что истинное «бытие» предмета нисколько не зависит от фикций количественности и протяженности — как в смысле материальном, так и в смысле времени.

Иногда, впрочем, это были все же чересчур завернутые рассуждения. Но чтение записок даже в наиболее темных их местах наводило меня на сходные размышления… Я вдруг ловил себя на том, что брал карандаш и набрасывал рядом собственные комментарии к тому или иному разделу. Относительно фатального воздействия на нас чисел я приписал следующее наблюдение, касающееся личных переживаний.

В прошлом я не раз мучился, размышляя о быстротечности времени и собственном возрасте. Теперь я знаю, как и отчего это происходило. К примеру, цифра двадцать (лет) представлялась мне почти ничтожной, хотя это, может быть, полжизни. Она, эта цифра, представлялась ничтожной именно из за своей «числовой» сущности. Что такое для нашего сознания двадцать единиц чего либо? Сущая безделица. Ухватить их умом ничего не стоит. Невольно мы выказываем такое же отношение и к указанному периоду времени. Особенно, если наше сознание работает в поверхностном, бытовом режиме. Мы прикидываем свой возраст, словно перебираем гроши в кармане. Даже если исчислить этот промежуток в секундах и получить астрономическую цифру, то все равно это будет цифра окончательная… Но ведь годы, да и вообще время, не может измеряться какими бы то ни было квантами или единицами. Каждый конкретный год, день, минута — вещи чрезвычайно субъективные, многомерные и никак не сравнимые с любыми другими подобными отрезками. Не говоря о том, что их совокупность не есть простая арифметическая сумма.