Чтение онлайн

— Я не игрушка, — возразил я.

— Увы, Серж, увы, — вздохнул он. — Каждая пчела запрограммирована принести в улей свою капельку меда. Каждая рыбка заглотит свой крючочек и ее потащат на берег. Каждая букашка…

— Ты там со своей медсестрой не нанюхался ли часом эфиру, а, доктор?

— Риторический вопрос, дорогой мой.

— Ясно, — улыбнулся я. — Тогда чашка двойного кофию да с пенкой погуще тебе действительно не помешает. Я тебя жду.

— Хе-хе, жди. А чтобы не скучал, вот тебе небольшое упражнение на сообразительность. Пошевели мозгами. Некто, отчасти наивный, любил отправлять романтические записочки без подписи. Написал он одну такую записочку, послал некой тоже, кажется, отчасти наивной особе, а потом вдруг обнаружил, что записочка-то странным образом к нему обратно вернулась… Вот, попробуй выплюнуть этот крючочек!

— Стой! — крикнул я. — Это невозможно! Уж не намекаешь ли ты, что…

— Не спеши! Это ведь крошечный эпизод, невиннейшая записочка. Существует и другая записка. Целое письмо. Теперь у публики прямо таки какая то страсть к письмам.

— Пожалуйста, перестань валять дурака! Какие письма? Говори человеческим языком!

— До встречи, дорогой, — засмеялся доктор, — до встречи!

И ведь действительно отключился, ехидный человек.

Я физически ощутил себя рыбой, пойманной на упомянутый рыболовный крючок. Это вам не песенный фольклор глупых баб во флигеле у о. Алексея. Это не мистическое совпадение, а нечто такое, чему необходимо как можно скорее дать объяснение, иначе…

И вот я вошел в популярный кафетерий, погрузился в аромат заведения, где дробят золотисто-коричневые кофейные зерна. В чем именно заключалась для обывателей популярность кафетерия понять не трудно. Здесь действительно подавали чудесный кофе, приготовленный разнообразными способами, а блеск и чистота были такими же феноменальными, как и в самой Москве, хотя, строго говоря, сам кафетерий не являлся частью Москвы. Вход в него был лишь со стороны Города, а сквозного прохода в Москву здесь не было. Тут, пожалуй, сказывался тот же дизайнерский эффект, что и в изделиях типа прозрачных будильников, телефонных аппаратов и т. д. — то есть когда рабочий механизм функционирует у вас на глазах — что и является секретом их незамысловатой привлекательности. Помещение кафетерия напоминало большую изолированную емкость типа аквариума, из упрочненного, но максимально прозрачного стекла, и было расположено внутри контрольно-пропускного пункта. 99 % стекла и 1 % никеля. Через КПП вело несколько узких, разграниченных перилами движущихся дорожек, как в аэропорту или метро. Они двигались очень медленно, и посетители кафетерия, расположившиеся на разных уровнях непосредственно сбоку и над дорожками, словно находясь на каком-нибудь кинофестивале или политическом форуме, могли с близкого расстояния поглазеть на знаменитостей. Что-то среднее между паноптикумом, театром и зоопарком. Впрочем, кому именно отводилась роль экспонатов, а кому роль зрителей, сказать трудно. Знаменитости в жизни редко контактировали с обывателями, передвигаясь по Городу в закрытых лимузинах. В Москве они оставляли свои автомобили в подземных гаражах неподалеку от КПП и могли покрасоваться и насладится вниманием публики, а также, со своей стороны, не без удовольствия поглазеть на плебс, который с реагировал на их появление с такой комичной и бурной непосредственностью. Таким образом при посещении кафетерия любой горожанин или гость столицы, не имевший пропуска в Москву, во-первых, получал возможность частично рассмотреть внутреннее устройство Москвы, как бы приобщившись к здешним достопримечательностям, а во-вторых, как я уже сказал, мог следить за тем, что происходит на контрольно-пропускном пункте. Немногим было известно, что по-настоящему крупные бонзы попадали в Москву более простым и быстрым способом. Их машины ныряли в один из восьми туннелей, неподалеку от Ворот, и без задержек неслись в Москву прямо под КПП.

Что касается меня и доктора, то мы, кажется, не принадлежали ни к обывателям, ни к знаменитостям, и наблюдали происходящее как бы со стороны. Восприятие сродни вокзальному отчуждению. Даже если никуда не едешь, чувствуешь себя путешественником. Мы были людьми насквозь городскими, и скопление народа действовало на нас умиротворяюще, настраивало на философский лад. К тому же на КПП иногда случались довольно забавные эпизоды. Охрана нет-нет да отлавливала любопытных, вознамерившихся проникнуть в Москву без соответствующего пропуска. «Зайцев» в мгновение ока скручивали и позорно влекли в подвальное помещение для проверки личности. Эти моменты почему-то особенно смешили посетителей кафетерия. Говорят, здесь случались и серьезные инциденты, когда служба безопасности вдруг обнаруживала какого-нибудь террориста. Тогда могла возникнуть даже небольшая потасовка, или перестрелка. Впрочем, стекла были пуленепробиваемыми, а служба безопасности работала четко и быстро. Инциденты случались, но всегда обходилось без последствий, злоумышленников обычно отфильтровывали до КПП… Мастерство службы безопасности в Москве и на ее подступах было поднято на недосягаемую высоту.

Я направился прямо на наше с доктором излюбленное укромное местечко. Оттуда открывался прекрасный обзор: движущиеся дорожки, пропускные турникеты с никелированными решетками-вертушками, вроде тех, что устанавливают в банках. Каждый турникет обслуживался целой бригадой секьюрити, укомплектованной мужским и женским персоналом самой блестящей внешности и спортивной стати. Охрана работала виртуозно. Вещи и их владельцы досматривались с ловкостью и сноровкой цирковых иллюзионистов. Оружие, холодное и огнестрельное, отправлялось на хранение в специальные стеллажи, расположенные за стойкой. Каждая «входящая и выходящая личность» в обязательном порядке проходила компьютерную идентификацию. Движение происходило равномерно, практически без задержек. В процедуре была своя элегантность и даже шик. Никакой рутины, придирок, полицейщины, хотя бы намека на ущемление человеческого достоинства. Напротив, внимание, которое оказывалось гражданам Москвы и гостям, напоминало торжественное священнодействие почетного караула, своего рода ритуальное «добро пожаловать». Обстановка самая свободная, на лицах написано искреннее радушие. Сам я, когда не попадал в Москву через подземный туннель в машине с Папой и Мамой, неоднократно проходил здесь контроль и всякий раз смеялся шуткам, которыми так и сыпали дежурные офицеры службы безопасности. Публика автоматически заражалась этим настроением и тоже начинала каламбурить. Таким образом, перед тем, как попасть в Москву, за те несколько минут, пока человек проходил КПП, он как бы начинал ощущать особый дух, царивший внутри уникального градостроительного комплекса, — его дружескую, праздничную атмосферу. Монастырь со своим уставом. Что-то вроде райского ашрама.

Едва я уселся за столик, возле меня уже стоял предельно любезный официант.

— Чего изволите?

Сначала я хотел дождаться доктора, но передумал и, слегка прищелкнув пальцами, с улыбкой сказал:

— Один. Двойной. Погорячее, да чтобы с пенкой, с пенкой… И, пожалуй, рюмку ликера, лимонного, что ли.

— Момент! — ответил официант и исчез.

Не успел я задуматься, как передо мной уже стояла чашка с дымящимся благородным напитком и рюмка с веселым желтеньким ликером. Я тут же поднял чашку, поднес ко рту и едва коснулся губами густой и пахучей кофейной пенки. Трудно сказать, что лучше: обонять кофе или наслаждаться его вкусом. Впрочем, это, конечно, как говорится, не вопрос.

Я глядел сквозь прозрачные стены кафетерия на людей, проплывающих мимо на движущихся дорожках, пил ликер, и мне стало мерещиться, будто я засыпаю. Но я, конечно, не спал. Мне припоминались тысячи разных вещей. Мелькали мысли о Майе, о записке, о маршале Севе, о шатенке с ничего не обещающими изумрудными глазами, о Деревне, о Косточке и Александре…

Движение на дорожках было интенсивным в обе стороны. Вот-вот должен был появиться доктор. Я взглянул на часы, а затем снова в сторону КПП. В этот момент посетители кафетерия разом приподнялись со своих мест, чтобы получше рассмотреть популярного телеведущего в интенсивно малиновом пальто. Он раскланивался в обе стороны, перемигивался с охраной, откалывал какие-то шуточки. Люди вокруг охотно хохотали. Посетители кафетерия, наблюдавшие его через стеклянную стену, шуток, естественно, не слышали, но тоже как по команде принялись хохотать. На телевидении он постоянно вел шоу, главной приманкой которых являлись всевозможные денежные призы. Золото и банкноты сыпались там как из рога изобилия. Казавшийся на телеэкране молодцом, в натуре он был малоросл, рыхл и плешив. Крашеные черные кудряшки, завитые на висках, лихо торчали в стороны. Он размашисто и обильно, в своей обычной манере жестикулировал, то и дело приподнимался на носках и вертелся, словно песик на задних лапках, в надежде получить кусок сахара, хотя в народе его считали миллионером…

Тут я углядел нашего горбатого доктора с всегдашней трубкой в зубах. Он бросил острый взгляд сквозь стеклянную стену и, найдя меня, приветственно тряхнул своей пиратской бородкой. Он только что прошел контроль и, миновав турникет, поравнялся с телеведущим. Наш доктор не был телезвездой, но смотрелся не менее колоритно. Они были знакомы и могли бы составить забавный дуэт. Парочка раскланялась. Доктор с невозмутимым видом перебросил трубку из одного угла рта в другой, приподнял широкополую темно-зеленую шляпу, громко что-то сказал, телеведущий ответил. Люди вокруг так и покатились со смеху. Охранники в камуфляжных костюмах хохотали, прижав к животам короткоствольные, словно игрушечные, автоматы. Парочка обменялась рукопожатием. Движущие дорожки развозили остряков в противоположные стороны…

Следом за телеведущим ехал гориллоподобный Ерема, брательник Парфена, в лакированных ботинках апельсинового цвета, облаченный в пестрый дорогой костюм с немыслимо фатовским широким галстуком, громадными золотыми запонками. Под костюмом у него перекатывались бугры мышц, а глаза горели желтоватым, мертвенно-тусклым светом. За долю секунды я успел сообразить, что сейчас произойдет нечто вопиющее и ужасное. Напряглась и замерла охрана — как бы пытаясь сориентироваться в пространстве и определить источник еще неведомой угрозы.

Телеведущий, размахивая руками, еще раз приподнялся на цыпочки. Видимо, он силился послать вдогонку доктору последнюю остроту, а доктор, со своей стороны, с достоинством попыхивая трубкой, благосклонно ждал. Тут-то Ерема и шагнул вперед. Мне показалось, что он намерен взять известного телеведущего, по слухам, миллионера в заложники. Или что-то в этом роде. Но одной рукой Ерема небрежно и мощно смел звезду телеэкрана со своего пути, так что тот кубарем покатился под ноги охране. В другой руке красиво и хищно сверкнула сталь тяжелого, зазубренного с двух сторон абордажного тесака. То, что произошло потом, показалось мне невероятно бессмысленным, лишенным какой бы то ни было логики. Даже так сказать с визуальной точки зрения: все происходило среди нарядной публики, среди нежной и буйной цветовой гаммы под стать палитре экспрессионистов-абстракционистов и не имело ничего общего с примитивно-грубой уголовной реальностью, с изощренной эстетикой циничного кинематографа. Картина словно распалась на мутно-радужные пятна — желтые, розовые, голубые и зеленые, как будто я галлюцинировал в гриппозной горячке. Конечно, это была галлюцинация. Что-то приторно-слащавое, лилейное, почти кондитерское. Точь в точь, как конфетные декорации дегенеративных шоу любимого телеведущего, в апофеозе которых щедро разбрасываются ассигнации и с оглушительным звоном рассыпаются золотые червонцы… Но сходство было лишь внешнее. В этом шоу были заготовлены иные спецэффекты. Нельзя сказать, что служба безопасности замешкалась или растерялась. Просто все случилось в считанные мгновения. Громадный Ерема скакнул прямо на доктора. Локтем стиснул его голову у себя под мышкой. Охранники, как гепарды, мгновенно бросились к ним, чтобы отбить гражданское лицо у террориста. Но не успели они приблизится, как вооруженный злоумышленник вдруг отпустил жертву, а может быть, горбун оказался достаточно силен и вырвался сам. По крайнее мере эти двое уже двигались в противоположных направлениях. В следующее мгновение все увидели, что бандит держит двумя пальцами рельефные, как морские ракушки, уши. Да! Я прекрасно рассмотрел, что это были именно уши. Он держал их на отлете, словно что-то живое. Впрочем в тот момент они, конечно, и были еще живыми. Ерема непредсказуемыми зигзагами и прыжками нырнул в самую гущу толпы и, выставив вперед левое плечо, как опытный регбист, стал дерзко и успешно прорываться к выходу и уворачиваться от охранников. Между тем горбун, шатаясь, вслепую загребая руками, словно в игре в жмурки, брел неведомо куда. Публика в ужасе шарахалась в стороны, что создавало дополнительные сложности охране. Только теперь я увидел, что нежная экспрессионистская палитра меняет цветовую гамму, будто кто-то забрызгивал ее из мощного пульверизатора самой яркой и пронзительной алой краской — свежей кровью, которая так и сифонила струями из зияющих ран на месте отрезанных ушей. Потом доктор рухнул поперек все еще движущейся дорожки, и она потащила его дальше. Наконец транспортер замер. Догадались-таки его застопорить.

Если все это мне снилось, то я давно уже должен был проснуться. Но я не просыпался.

Я вскочил и бросился вон из кафетерия. На улице я успел застать финал инцидента. Несмотря на свой громадный рост и кажущуюся неповоротливость, Ерема оказался изворотлив и неуловим, как матерый волк. Охранники, заметно отставшие, не могли стрелять по причине большого скопления народа. Шлепая огромными ножищами прямо по лужам, Ерема легко оторвался от преследования и впрыгнул в открывшуюся дверцу приземистого спортивного автомобиля. Машина тут же рванула с места, понеслась по Дорогомиловской улице и, свернув за угол, исчезла в Городе. Я бросился в обратном направлении и попытался пройти на КПП, но там уже наглухо стояло оцепление. Впрочем, теперь уж и смотреть-то было собственно говоря не на что.