Чтение онлайн

— Нет, уважаемый, как бы не так, — упрямо возразил Папа, — ничто не делается само собой, не строится и не развивается. Комплекс строили люди, люди работали.

— Ты понимаешь все слишком буквально.

— Нет, я понимаю так, как оно есть на самом деле.

— Ты сам не веришь в то, что говоришь, — покачал я головой. — Тебе прекрасно известно, сколько я работал над проектом.

— Чепуха, — отмахнулся Папа. — Ты бездельник и фантазер. Причем самого худшего рода. Если ты и участвовал в процессе, то давным-давно самоустранился. Весь проект, всю документацию составили за тебя. А ты… никто, ничто, ты — нихиль, — заявил Папа.

Хоть мне обидно и дико было слышать от него подобные вещи, но в данном случае он меня едва ли не развеселил тем, что вдруг употребил словечко «нихиль».

Собственно, когда-то это было мое любимое словечко. Вернее, конечно, не мое, а из лексикона того же доброго старомодного Ницше, идеями которого я так увлекался в пору нашей молодости. Теперь-то они, эти идеи, поистерлись у меня из памяти, не оставив заметного следа. Если и остался, отчасти видоизменившись, один сильный образ, то это прекрасная аллегория Великого Полудня, когда солнце сияет в зените, предметы не отбрасывают тени, а человек идентичен самому себе в легендарный миг своего абсолютного становления. Я уже упоминал о своем давнишнем увлечении Ницше, но главное забыл сказать. Еще до «охристианивания» и «воцерковления» большей части нашей компании, подстрекаемые профессором Белокуровым, а в особенности, его богемной половиной, нам казалось чрезвычайно забавным втягивать в философские споры нашего строгого о. Алексея. Я еще не растерял остатки молодого романтизма и время от времени горячо дискутировал на философские темы. Часто к нам присоединялся и дядя Володя. Особенно мы любили гадать-рядить насчет того, как войдем-таки когда-нибудь (хотя бы в аллегорическом смысле) в сладостный Великий Полдень, как будем веселиться и прыгать на его зеленых лужайках под древними дубами.

Папа, если присутствовал при этом, как правило помалкивал. Я догадывался, что он не слишком улавливает смысл столь интеллектуальных вещей, как Великий Полдень, Вечное Возвращение или Переоценка Ценностей. И даже презирает философию как таковую. Мы-то считали себя такими-сякими змиями премудрыми, сподобившимися, посвященными в высшее знание, а ему на это высшее знание было глубоко наплевать. И когда о. Алексей, как водится, отпускал нам с профессором дурака, Папа одобрительно усмехался. А между тем мне всегда казалось, что Папа являл собой образцовую иллюстрацию теории Воли к Власти, и в этом смысле, по идее, из него должен был бы сформироваться инстинктивный, природный ницшеанец и богоборец. Кто как не он являлся воплощением сверхчеловека с его свободной непреклонной волей, подчиняющегося лишь собственным инстинктам! Но нет, при всех своих волевых качествах, он безоговорочно поддерживал о. Алексея, а затем, в пору возрождения интереса к религиозным традициям и вообще массового увлечения религией, крестился, как говорится, в первых рядах и, насколько я мог судить, не колебался и не испытывал с тех пор ни малейших сомнений ни в вере, ни в каких — либо церковных догматах. Тут была какая-то нестыковка.

Может быть, то, что мне казалось волевыми качествами Папы, на самом деле было проявлением его фатализма, его покорности судьбе? В отличие от меня, он всегда делал то, что требовали от него обстоятельства. Он был человеком огромной энергии, с этим не поспоришь, но энергия эта была изначально направлена в определенное русло. Если обстоятельства предоставляли ему возможность обогатиться, он обогащался. Если нужно было воевать, он воевал. Если время требовало, чтобы он был жестоким, он становился жестоким. Если инстинкт повелевал ему: «убей!» — он убивал. Если правила игры требовали, чтобы он проявил милосердие, он превращался в доброго самаритянина, щедрого спонсора. Даже отношения с женщинами складывались у него по тому же принципу. Если красивая женщина давалась в руки, он не отказывался, вот и все. На этом самом кожаном диване их, то есть женщин, перебывало множество. Девушки менялись чуть не каждую неделю. Ближайшие сотрудники по офису и секретарши к этому давно привыкли. Собственная его жена, прежняя моя женщина, которую я теперь, как и все, называл Мамой, тоже была для него подарком судьбы, который он не колеблясь принял, — опять-таки, в отличие от меня, я-то от отказался… И только изумрудноглазая Альга была, может быть, первой девушкой, с которой у него все происходило иначе. Только с ее появлением он начал действовать наперекор судьбе и здравому смыслу…

Выходило, что Папа вовсе не обладал качествами сверхчеловека. Он не напрягал волю, не шел против течения, а наоборот, делал лишь то, что ему диктовали обстоятельства. Представился случай и возможность осуществить мой необычайный архитектурный проект, и он его осуществил. Не удивительно, что ему теперь кажется, будто это он построил Москву.

Я невольно сопоставлял себя с ним. Как часто в своей жизни я поступал вопреки здравому смыслу, даже во вред себе, и уклонялся от того, к чему подталкивала меня судьба! Если задуматься, в моем прошлом было куда больше противоестественного. И теперь, когда я получил от судьбы такой подарок — Москву, как воплощение моих грез и идей, я предпочел почивать на лаврах, вместо того чтобы держаться в центре московских событий, сблизиться с Папой, проникнуться общими интересами, получить по максимуму благ. Я столько перемечтал о моем творении, столько нафантазировал на эту тему, что и теперь поток прошлых мечтаний захлестнул мое настоящее. Пожалуй, моя жизнь действительно была сплошным сном.

В общем, Папе не нравилось то, как я жил.

Как бы там ни было, выпрашивать у него я, разумеется, ничего не собирался. Но я также был далек и оттого, чтобы сетовать на его «черную неблагодарность». Папа есть Папа. Единственное, что было для меня большой неожиданностью, — сколько пренебрежения было в его отношении ко мне. Он не желал, а может быть, был неспособен увидеть во мне творца Москвы. Но и это я мог понять.

— Что ж, — задумчиво проговорил я. — Если честно, мне и самому иногда не верится, что я сотворил такое чудо. Не Господь же Бог я, в конце концов. Не Сверхчеловек…

Папа снисходительно кивнул. Дескать, вот-вот, о том и речь.

— Но с другой стороны, — продолжал я, не обращая внимания на его снисходительность и презрительную улыбку, — именно я днями и ночами корпел над макетом. Резал, склеивал бумагу, картон, пенопласт. Мастерил из проволоки подобие коммуникаций, энергетических систем, внутренних гидротехнических сооружений. Раскрашивал стены, крыши и мосты. Ползал вокруг, заглядывая игрушечные, еще несуществующие кварталы и внутренние дворики. Я помню, как мысленно уменьшался до размеров муравья, мечтая забраться в крошечные ворота главного терминала и пройти по улицам, площадям, туннелям сказочного города… Недавно, наблюдая, как Косточка с Александром возятся с макетом, я очень хорошо представил себе их состояние. Я чувствовал себя таким же ребенком, — признался я. — Также, как и мне, им страстно хотелось уменьшиться. Чтобы проникнуть внутрь. Чтобы хозяйничать там…

— Как?! — вдруг вскричал Папа и даже вскочил из-за стола, едва не опрокинув кресло. — Ты хочешь сказать, что у тебя дома хранится макет Москвы? Я тебя правильно понял?

— Ну да. Что здесь такого? — удивился я. — Жена, конечно, ворчит, что он занимает полкомнаты и собирает пыль. Я перенес его в комнату к Александру. Мальчики с удовольствием с ним играют…

— Черт! Это черт знает что такое!

— Да в чем дело?

Но Папа меня не слушал. Он ожесточенно ткнул пальцем в пульт внутренней связи и крикнул:

— Толя! Что происходит? Я только что узнал, что у Сержа дома находится полный макет Москвы. Со всеми коммуникациями, переходами и ходами сообщения. Прекрасный подарок врагам!

— Господи, Папа, — услышал я голос Толи Головина, — это невероятно. После конкурса мы наглухо засекретили все материалы.

— А самую простую возможность утечки прошляпили, — снова крикнул Папа.

— Немедленно лечу к Сержу! — сказал Толя Головин.

— Что там у тебя еще припрятано? — Папа метнул на меня мрачный взгляд.

— Все… Все, что прилагалось к проекту, — ошеломлено пробормотал я. — Чертежи, документация, виртуальные планы на компьютере…

— Ты понял, Толя? — снова наклонился Папа к внутренней связи. — Чтобы все изъять, все подчистить. Надеюсь, еще не поздно. Действуй!.. Вот так, — проворчал он, выключая связь, — обо всем приходится заботиться самому.

— Погоди, погоди! — запоздало спохватился я. — Что значит изъять? Это же мои личные материалы! Я сохранил их на память. Они мне ужасно дороги.

— Успокойся, Серж. Тебе, конечно, все будет компенсировано. Я заплачу и за макет, и за материалы. Останешься доволен.

Он выбрался из-за стола, подошел к своему знаменитому сейфу и, отомкнув дверцу, вытащил несколько тугих пачек новеньких червонцев и шлепнул их передо мной на стол.

— Тут тебе и за клей, и за картон с пенопластом. Ты доволен?

— Что ты суешь мне свои деньги! — вскричал я. — Хоть для приличия сначала меня спросил, как мне это нравится. Как ты смеешь хозяйничать у меня дома!