Чтение онлайн

Горы стояли в пышном наряде: на вершинах - белые папахи снега, на каменных плечах - пестрые халаты из оранжевой хвои лиственниц, золотистых берез, багровых осин и темно-зеленых кедров.

– Вот и лето прошло. И жизнь вот так же катится: расцветет человек таким осенним цветом, а потом вдруг сломится, и старость запорошит его сединой.

Жаль было расставаться с алтайками: она чувствовала себя на своем месте. Большую радость доставляло видеть, как вчерашние обитательницы аилов постигали несложную мудрость шитья, привыкали поддерживать жилище в чистоте.

На закрытие курсов пришли все ответственные аймачные работники. Анна Тордокова долго жала руку Макриде Ивановне.

– Довольна? Алтайки понравились?

– Да, хорошие женщины. Жалко уходить, так бы тут и осталась.

– Нынче будет еще один набор.

– Вот хорошо-то!
– отозвалась Макрида Ивановна и, наклонившись к ней, шепнула: - Я хотела с вами поговорить... Нельзя ли на какое-нибудь место приткнуть эту... Яманай... Некуда ей деваться...

– Придумаем что-нибудь.

Яманай оглянулась на них. Лицо ее опять приобрело былое спокойствие: зарумянились щеки, глаза налились здоровым блеском. Теперь она не боялась за свое будущее: много узнала, многому научилась и легко найдет себе работу.

Последний вечер Яманай вышла в сад. Под ногами тихо шуршали первые опавшие листья. Дул легкий ветерок. Лунные блики прыгали по земле, как зайчата. Вдруг ей показалось, что невысокий человек скрылся за лиственницей. Лес раздвинулся - вот она, лунная поляна. Где-то за деревом журчит ручеек. А может быть, это парень играет на комусе?

Яманай спокойно думала о времени. Каждому человеку оно несет разные дары: Чаных - седину и дряхлость, желтые пеньки зубов; Ярманке возмужалость и чистый ум, и ей самой - зрелую женственность и тоску по дням юности.

– Нет, у меня еще будет радость в жизни, - прошептала она.
– Будет.

Она верила, что Ярманка скоро вернется в родные горы. Тогда, в один из вечеров, перед ним вот так же расступится лес, показывая лунную поляну, и каждый ручеек будет звенеть, как голос той, которую он любил.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Агент Госторга Учур Товаров жил в Чистых Ключах. Эта заимка староверов-кулаков стояла в стороне от тракта, под гранитным гребнем "Пять братьев". Из-под снежных полян вырывались пять потоков, пять веселых речек Громотух: Нижняя, Малая, Средняя, Большая и Верхняя Громотуха. Изумрудная вода падала с камня на камень, мелкими брызгами рассыпалась в воздухе. Внизу, у заимки, Громотухи сбегались на ровную лужайку, и оттуда большая река текла между пшеничных и овсяных полос к Караколу. Заимка - самая древняя во всей округе. Постройки - старомодные. Бурые дома "связь" - кухня да горница, а посредине холодные сени - смотрели на мир старыми разноцветными стеклами маленьких окон; покосившиеся наличники - как нахмуренные брови стариков. Дома были опоясаны березовыми жердями, на которых сушились глиняные кринки из-под молока. Самый большой двор - у Калистрата Мокеевича Бочкарева: кругом стояли добротные сараи, амбары и погреба. В "малухе" - пятистенной избе - жил агент. К нему часто приезжали алтайцы-охотники. Лохматые псы встречали их лаем, а сам хозяин - Калистрат Мокеевич - ворчал:

– За воротами табак жри. Слышишь? По всей ограде вонь распустили.

Он особенно невзлюбил алтайцев после того как минувшей весной всю его лучшую пахотную землю отрезали соседнему алтайскому колхозу.

Однажды в сумерки во двор въехали верховые, поставили лошадей под крыши, где лежала в телегах свежая трава. Их было несколько человек, бородатых, сытых крепышей, жителей дальних заимок, потомков первых засельщиков. Пришлое население прозвало этих кержаков, приверженцев старой веры, колонками*. И не зря: у большинства из них были рыжие бороды.

[Колонок - рыжевато-желтый зверек из семейства куниц.]

К Учуру в этот вечер заехал Тыдыков. Сам Калистрат Мокеевич, услышав его голос, вышел во двор. Сапог увидел знакомую фигуру: живот, перевалившийся через ременный поясок, бороду, похожую на развернутый глухариный хвост, заросшие волосами щеки, красный, будто морковка, нос, мышиные глазки, спрятавшиеся под пушистые крылья бровей. Поздоровался.

– Милости просим, Сапог Тыдыкович, - гостеприимно, с поклоном ответил старик.

– К тебе приехал, в праву ножку кланяться. Надо бы к осени ячменя добыть. Уважь дружка.

– Уважь! Я уважил бы, да обидели меня до глубины души. Ты слышь, придумали какую-то сто седьмую статью и весь хлеб, окаянные, - прости меня, господи!
– замели в амбарах.

– А ты не из амбаров - из ямы мне отпусти.

– Из какой такой ямы?

– Ну, хоть из пятой, хоть из десятой... Меня тебе таиться нечего свои люди.

– Горе нам великое, Сапог Тыдыкович. Такая жизнь пойдет - все мыши с голоду подохнут. Ты слышь, послали к нам землемеров, они взяли да и отхватили у нас всю самолучшую землю... Остолбили и алтайскому товариществу отдали. Хлопотать мы ездили - никакого толку. У тебя отрезали такую, на которой ветер гулял, а у меня пахотную отхватили. Да хоть бы они сами-то сеяли, а то - ни себе, ни людям.
– Бочкарев посмотрел алтайцу в глаза: Где управу на обидчиков искать, Сапог Тыдыкович? Скажи ты мне, ради бога, где?

– В себе, - твердо выговорил гость.
– Только в себе.

– Мудрые слова, истинные!
– подхватил Калистрат.

К ним подошел Учур. Бочкарев обрадованно спросил Тыдыкова:

– У тебя к агенту тоже, поди, дело есть? Иди сегодня к нему, а завтра ко мне в гости забегай!

2

– Чай пить никогда не поздно, - говорил Сапог по-алтайски.
– Ты лучше покажи мне сейчас, какие у тебя ружья.

– Зачем тебе вдруг ружья потребовались?
– спросил Учур и сразу же пошел зажигать фонарь.
– Сказал бы ты мне прямо: что задумал?

– Мои сородичи-бедняки хотят пушнину добывать, я им помогаю: даю коней, ружья, припасы.

Учур хитро подмигнул гостю, а потом погрозил пальцем и укоризненно добавил:

– Зря хоронишься. Ты меня знаешь, кто я, и отца моего знал.

Они вышли во двор и направились к большому амбару. Учур уговаривал злую собаку. Сапог шептал ему:

– Один хороший человек из города написал мне, чтобы я ружья приготовил. К охотничьему сезону он приедет.

В амбаре Сапог сам осмотрел шомпольные винтовки и дробовые берданы.

– Спрячь. Я к тебе буду посылать за ними алтайцев. Который скажет: "Голубые горы, огненное небо", - тому давай винтовку. Деньги получишь от меня.

Возвращаясь в "малуху", Сапог заглянул в окно горницы Калистрата Мокеевича. Возле стен, на широких крашеных лавках, сидели пожилые заимочники, одетые в черные кафтаны; волосы их, обильно смазанные топленым маслом, блестели; глаза были задумчиво опущены в пол. Сам хозяин сидел в переднем углу, за столом. Перед ним горела восковая свеча и лежала раскрытая толстая книга в кожаном переплете с массивными медными застежками. Голос его глох в комнате с низким бревенчатым потолком, с бесчисленными занавесками над печью, кроватью и полкой с книгами. Иногда он отрывал глаза от книги, обводил взглядом всех присутствующих и добавлял от себя что-то значительное. Тогда масляные головы кивали ему в знак согласия.