Чтение онлайн

Я немедленно повернул к военкомату.

– А чё?
– военком сделал совершенно невинную физиономию.
– У меня приказ: призвать возраста. Вот я и призвал. С завода-то я призывать никого не могу, бронь у них. А у меня - план, между прочим!

Я достал сталинскую бумажку, и, суя ее в нос зарвавшемуся военкому, попросил:

– Бурильщиков - ко мне.

Военком оказался мужиком хорошим, просто он за свое дело болел. Но раз надо - бурильщики были доставлены к мне буквально через пять минут.

– Мужики, на шестьсот восемьдесят метров пятнадцать сантиметров ваша установка пробурить сможет?

– Да хоть на шестьсот восемьдесят один! Только вот, сам понимаешь, сама она бурить не умеет.

– Ну и я об том же. Я вас забираю, а вы мне пробурите скважину, где скажу, за неделю. Пробурите за неделю?

– Не-е, за неделю только метров триста дадим. А семьсот - это месяц бурить надо, не меньше!

– Мужики, война же на дворе!

– Спасибо, нам уже сообщили. Но это только синус в военное время может достигать четырех, а буровая - она какая есть. Простаивать зря конечно не станем, но и бурить быстрее чем можно - нельзя. Сломаем установку, тогда вообще бурить нечем будет.

– Ладно, ваша взяла. Собирайтесь, поехали.

Бригада разобрала вышку очень споро. К вечеру ее уже грузили на платформы. На станции народ оказался вполне понимающий, ксиву свою мне светить не потребовалось. Железнодорожники даже выделили мне специальный паровоз с двумя сменами машинистов, и уже к полудню следующего дня, как мне сообщили, все оборудование было перегружено в Уфе с железнодорожных платформ на баржу на Белой. Смешной буксирчик перетащил баржу в нужное мне место, и на третий день с полудня началось сверление скважины. Буровики на буровой трудились не покладая рук, но скважина явно была трудной. Впрочем, когда я на следующий день прибыл на буровую, скважина была уже готова и давала нефть. Не желая больше простаивать без пользы, я отправился обратно в Уфу и, снова применив волшебный документ, подпряг местную промышленность на изготовление нужного мне оборудования. Так что к концу недели мне уже сделали "чеченский самовар", производящий по три тонны бензина в сутки. Я распорядился сверлить новые скважины, велел построить еще сотню перегонных установок и озаботиться доставкой бензина к железной дороге. И отправился обратно в Ижевск.

Народ в Ижевске встретил меня без особого энтузиазма. Но выписанная Сталиным бумажка и тут оказала свое магическое действие: мне сообщили, что к концу августа уже заработает роторно-конвейерная линия по производству двухсот миллионов промежуточных патронов в месяц, а с конвейера завода пойдут вполне рабочие АКМы по десять тысяч штук в сутки. И по тысяче РПК.

Затем я отправился в Челябинск. Ох, прав был товарищ Сталин, за заводчанами этими глаз да глаз нужен! Они за прошедший месяц не сделали ничего из указанного им. К счастью, в моем присутствии они немедленно поставили двигатель поперек танка и на башню водрузили башенку. Сразу видно, что командирская, а зубцы, как мне объяснили, нужны для того чтобы за ними командир прятаться мог. Пушку тоже рассверлили, даже с запасом. Правда дульный тормоз был похож на консервную банку, но держался крепко. А дырку в нем я лично штангелем измерил: получилось даже не 85, а целых 89 миллиметров. Хоть на миллиметр, но больше чем у ихнего ахтахта!

В Москву я вернулся проездом через Ижевск, где захватил себе один из новеньких "Калашей". Переночевав, я поехал на фронт.

Однако, подъезжая к фронту, я неожиданно увидел, что идущая впереди колонна пехоты как-то вдруг резко свернула с дороги на въезде в какой-то поселок и дружно попрыгала в придорожные канавы. А впереди раздался какой-то звук, напоминающий звук стрельбы из пулемета.

Я вышел из машины и спросил:

– Какого хрена?

– Да танк там немецкий застрял, на выезде из деревни. Ехать не может, но из пулемета лупит мама не горюй. А у нас кроме винтовок и нет ничего, вот противотанкистов вызвали уже, ждем когда подъедут.

Я осторожно выглянул из-за сарая.

– Да разве это танк? Это же вообще Pz-2! Его и из винтовки прошить - раз плюнуть! С этими словами я вышел на дорогу и влепил в эту танкетку очередь из автомата.

Но то ли танк оказался бракованный и пробиваться не стал, то ли немецкий фашист в танке из последних сил постарался - не знаю. Но очередью из танкового пулемета меня почти что разрезало пополам.

Очнулся я в госпитале. Вокруг меня сидели Петров и Кобылкин, а все остальные ребята из нашего взвода сидели вдоль стеночки. Я посмотрел на них и растрогался. А еще я подумал что неплохо было бы отлить. Я встал, поискал треники, но их почему-то рядом не оказалось. Тогда я пошел в сортир в одном халате. Пока я шел в сортир, все встречные врачихи и медсестры смотрели на меня круглыми глазами. Нет, конечно орган мой заслуживает всяческого уважения, но он, как мне кажется, все же из-под полы халата не очень сильно выглядывал.

Когда я вернулся, в палату влетел главврач больницы, в халате поверх генеральского мундира. Он сразу стал разглядывать мой живот (а пришедшие с ним сестры - нечто пониже). Потом он всплеснул руками и сказал:

– Удивительная скорость регенерации! первый раз вижу, чтобы после попадания десятка разрывных пуль не только печень за неделю восстановилась но и позвоночник перепиленный сросся!

– Бывает - сказала одна из сестер.
– Вот, помню, в первую мировую тоже один попался, у него еще и побольше было, до колена буквально. И ничего - на третий день уже встал! А ранение у него посерьезнее было - прямо, можно сказать, между колен!

– Ну тогда ладно. Если больной хорошо себя чувствует, то сегодня же и выпишу. Вы хорошо себя чувствуете, больной?

– Хорошо.

– Ну и хорошо, выписываю.

И меня выписали.

Я вернулся в ставшую мне уже родной часть. Встретили меня так как родного. Лейтенант Кабальевский похвастался, что за плененного им генерала ему дали орден Красной Звезды и подарил мне сшитую той же бабкой из того же материала адидасовскую куртку-олимпийку, еще одни адидасовские треники, китайские кеды и кепку, полную семечек.

В этом костюме я и поехал с Петровым на следующее задание. Задание, впрочем, было несложным - оборона Киева, которые немцы собирались взять. Поскольку было ясно, что я там снова проявлю героизм, Сталин меня заранее наградил званием Героя Советского Союза за оборону Киева и попросил Киев немцам не отдавать. По возможности, конечно. Я пообещал.

Провожать нас с Петровым на вокзал приехал лично Лаврентий Павлович. Пирожков привез, с мясом и с капустой, сказал что Нинель лично для нас напекла. И намекнул, что поскольку я сам по себе являюсь стратегическим оружием, живым мне в плен к немцам лучше не попадать. Для предотвращения такой неприятности он выдал Петрову наган, из которого в свое время стрелял лично Феликс Эдмундович. И на этой высокой ноте мы простились.

В Киев мы ехали целую неделю. И пока ехали, немцы город практически окружили. Однако проводница вагона, в котором мы ехали, нас об этом не предупредила и в город мы прибыли уже после того как советские войска его покинули. Выйдя на перрон вокзала, мы с удивление обнаружили что кроме нас двоих в городе советских войск не осталось. Пока мы недоуменно озирались, поезд быстренько тоже уехал и мы остались в городе одни.

Петров предположил, что наверное в городе все же какая-то власть осталась и пошел искать эту власть. Я же остался караулить наши чемоданы. Однако через некоторое время я увидел, что вместо Петрова вокзал стал заполняться солдатами в фельдграу и понял, что из-за моего случайного ранения я опоздал спасти город от захватчиков.

Конечно, я оказался в окружении. Но окружение - еще не плен, да и Петров с именным наганом куда-то делся, так что мне не оставалось ничего делать кроме как пробираться по тылам обратно к своим. Чем я и занялся. Поскольку пешком идти было явно слишком далеко, я ловко спрятался в товарном вагоне, набитым каким-то сеном. Очевидно, что сено, в качестве корма для лошадей, повезут на фронт, а уж оттуда-то я до своих доберусь быстро. С этими мыслями, закопавшись поглубже в сено, я спокойно заснул.