Чтение онлайн

— Бурбона, — собрался он с силами. «Луи Бурбона. Монархия упразднена».

— Как хочу, так и называю, — сладко улыбнулась она. «Можешь зайти к Мишелю, — она кивнула на дверь детской, — ты же отец, — издевательски протянула Тео, — я не могу тебе этого запрещать».

Внутри пахло теплым молоком. Мадам Ланю, в переднике, следила за кастрюлькой, что стояла на треноге в камине.

Мишель, в бархатных бриджах и курточке — сидел за маленьким, по его росту столом. «Это мерзавец Корнель ему сделал, прежде чем сбежать, — вспомнил Робеспьер. «Ничего — найдем, как миленького и казним».

— Франция — медленно, по складам читал мальчик искусно сделанную, рукописную книжечку — моя родина. Францией правит король…

Робеспьер сглотнул и сказал: «Нет, мой хороший. У нас республика».

Мишель повернулся. Мальчик сверкнул ледяными, синими, будто небо, отцовскими глазами: «Уходи. Я хочу своего папу».

— Я твой отец, — Робеспьер откашлялся. «Мишель, ты же знаешь…»

— Ты исчадие ада, — по складам, раздельно произнес ребенок и улыбнулся — торжествующе, победно. Молоко, зашипев, перелилось через край кастрюли. Робеспьер, подавив ругательство — вышел в коридор.

Тео стояла, тяжело дыша, над фарфоровым тазом. Она распрямилась и велела себе: «Нельзя! Нельзя их выгонять, Джону и Марте нужны сведения. Терпи, скоро все закончится. Теодор тут, он позаботится о нас, — женщина повертела в руках увядшую, белую розу, что стояла в вазе:

— Каждую неделю присылает, как и обещал. Господи, шестнадцать лет этим годом, как мы друг друга знаем. Элиза должна сегодня прийти, свежий цветок принести, и записку от него. Моя готова, — она нажала на выступ в шкатулке для драгоценностей. В потайном отделении лежал маленький конверт.

В дверь постучали. Она услышала недовольный голос Франсуа: «Мадемуазель Бенджаман, простите…, Там у нас еще один гость».

Тео открыла дверь и с сожалением подумала: «Постарел он, с тех пор, как Робера убили. Бедный, вон, голова в седине».

— Кто? — тихо спросила она. Франсуа помолчал и, сдерживаясь, ответил: «Не думал я, что у него хватит наглости сюда явиться».

Тео зашла в гостиную и застыла у дверей — Робеспьер разговаривал с легким, изящным, безукоризненно одетым мужчиной, с коротко остриженными, светлыми волосами.

— А! — обернулся Максимилиан. «Позволь тебе представить — гражданин Донатьен Сад, депутат Конвента и наш хороший друг».

Она все молчала, раздув ноздри. Мужчина, склонившись над ее рукой, вкрадчиво сказал: «Давно не виделись, мадемуазель Бенджаман».

Низкие, закопченные своды трактира нависали над простыми, длинными деревянными столами. В полуоткрытые ставни было слышен скрип колес разъезжающихся с рынка телег, ругань возниц, в зал задувал резкий, пронзительный северный ветер.

Двое мужчин — высокий, мощный, широкоплечий, и пониже — сидели рядом, хлебая суп из глиняных горшков. Федор оглянулся и стянул с волос вязаную шапку. «Тут все свои, — сказал он собеседнику, — не продадут. Так что этот указ, об иностранцах?»

Лавуазье отложил ложку и вздохнул. «Я бился до последнего. Удалось отстоять Лагранжа и еще кое-кого. Наорал на этих крикунов в Комитете Национальной Охраны, сказал им: «Да пусть бы Лагранж хоть в Китае родился. Он гордость французской науки, великий математик, какая разница, что у него до сих пор итальянское гражданство? О тебе, сам знаешь, — Лавуазье замялся, и указал глазами в сторону «Друга народа», что валялся на столе, — сам знаешь, что говорят…»

— Пишут, — ухмыльнулся Федор. «Наймит попов, агент иностранных разведок. Помнишь отца Анри, из церкви Сен-Сюльпис, того, что мадам Кроу отпевал?»

Лавуазье кивнул. «Той неделей в ванне нашли, — мрачно сказал Федор. «Говорят, сердце отказало».

— Ну, — протянул Лавуазье, — он все-таки был пожилой человек…

— Пожилой, — согласился Федор. «Только вот у него синяки на шее были, а еще — вся библиотека разорена, документы сожжены…, В общем, месье Марат времени не теряет. А ты, — он зорко взглянул на Лавуазье, — уезжал бы, Антуан, пока еще есть куда. Доберешься до Савойи, в горах легче переходить границу. Я там в свое время все излазил, ископаемые искал. Начерчу тебе, как ущельями пройти в Италию».

Лавуазье разломил покрытый расплавленным сыром кусок хлеба: «Ты бы свою страну бросил?»

— Я бросил — спокойно отозвался Федор. «Сбежал, как только меня в крепость собрались посадить».

В голубых глазах промелькнуло что-то, — подумал Лавуазье, — похожее на тоску. «Нет, — упрямо сказал Лавуазье, — ты пойми, Теодор, не может, так продолжаться…Французы одумаются, поверь мне. И потом, — он достал из кармана рабочей куртки шкатулку и мужчины закурили, — и потом, — он тяжело вздохнул, — сам знаешь, что у меня…, - он повел рукой в сторону улицы. Федор кивнул: «Знаю».

— Держи, — Лавуазье протянул ему холщовый мешочек и поднял руку: «Молчи. У меня пока деньги есть, имущество не конфисковали, как у многих. Сколько ты там в своей кузнице заработаешь?»

— На суп и бутылку вина хватает, — рассмеялся Федор, — а сплю я прямо там. Все теплее, чем в каморке какой-нибудь ютиться. Насчет денег, — он замялся, — Антуан, тут слухи ходят, что бывших откупщиков судить собираются…

— Ничего они со мной не сделают, — отмахнулся Лавуазье и принял от хозяина еще один горшок: «Говядина бургундская, все-таки прав ты — нигде в Париже так не покормят, как здесь».

Они уже допивали вино, когда Лавуазье, порывшись в кармане, достал маленький блокнот. «Вот, — сказал он просто, — спрячь у себя. Так, на всякий случай».

Федор полистал страницы и потрясенно сказал: «Антуан, это же….»

— Мы еще не все элементы открыли, — вздохнул Лавуазье, — это всего лишь наброски. Но будет жалко, если они потеряются. Если со мной что-то произойдет…, - он помолчал. Взяв перо, окунув его в переносную, оловянную чернильницу, он быстро написал сверху первого листа: «Миру от Антуана Лавуазье, с благодарностью».

— Я, — сказал со значением Федор, — это публиковать не буду, Антуан. Ни под своим именем, упаси меня Господь от такой нечистоплотности, — ни под твоим именем. Подождем, тут все успокоится, верну тебе это, — он похлопал рукой по блокноту, — и сам напечатаешь. Завещания какие-то вздумал оставлять…, - хмуро добавил Федор.

— Дай-ка, — велел Лавуазье и сделал приписку — красивым, летящим почерком: «Дорогой ученый будущего! Это всего лишь мои размышления о связях элементов, об их месте в той стройной картине природы, что даровал нам Господь. Пользуйся ими — для блага и величия науки».