Чтение онлайн

Отец умер в субботу утром на руках у матери. Натан, спустившись вниз, зайдя в спальню, долго сидел на кровати, глядя на лицо отца — умиротворенное, с закрытыми глазами. Прикоснувшись к его холодным пальцам, он прошептал: «Я позабочусь обо всех, папочка. Ты не волнуйся, спи спокойно».

На исходе субботы пришли мужчины из похоронного братства. Отец, при жизни, и сам готовил покойников к погребению. Натан, еще юношей, как-то спросил у него: «Папа, но ведь ты заместитель министра финансов. Зачем?»

Отец только невесело улыбнулся: «Я, прежде всего, еврей, милый». Он махнул рукой куда-то вдаль: «Там, в присутствии Его, нет ни чиновников, ни депутатов, все это неважно. Это заповедь, и мы должны ее исполнять». Он пожал плечами: «Те, кто может, у кого достаточно… — он тогда не закончил. Меир добавил: «Рав Горовиц, в Иерусалиме тоже этим занимается».

— Я бы не смог, — Натан отпил кофе. «Папа…он был сильным человеком. И мама…, - он искоса взглянул на покрытую черным капором, до сих пор изящную голову, — она ведь тоже в похоронном братстве. Для женщин».

Тело должны были обмыть, одеть в простые, из белого льна одежды — одинаковые для всех, богачей и бедняков, и уложить в такой же простой, деревянный гроб. «В Святой Земле, — вспомнил Натан, — без гробов хоронят, Батшева рассказывала». Мужчины из похоронного братства забрали талит отца — старый, из выцветшего шелка. «Его завернут в талит, отрежут одну кисть, — подумал Натан, — и посыплют землей Израиля». Батшева привезла с собой целый мешок. Натан, пропустив крупинки через пальцы, поразился тому, какая она легкая и сухая.

— И повезут в Ньюпорт, — вздохнул мужчина. «Хаим уже там, наверное. И мы поедем, как только шива закончится».

Слуга, молча, зашел в столовую и положил рядом с ним воскресный выпуск National Intelligencer. Натан развернул газету — вся первая страница была занята огромным, в траурной рамке, некрологом, за подписью президента США.

Натан поднял на нее глаза: «Мама, смотри, какое несчастье. Дядя Дэниел погиб вчера утром. Здесь сказано — при неосторожном обращении с оружием.

Черные глаза матери погрустнели: «Дай-ка». Эстер пробежала глазами статью и повернулась — дверь столовой заскрипела.

Тонкие губы Эстер незаметно улыбнулись. «Дядя Дэниел скончался, несчастный случай». Батшева стояла на пороге, — в черном шелке, белокурые пряди спускались из-под траурной шляпы на стройные плечи.

— Нет, — подумала девушка. «Нет, нет, только не это. Дитя…, Ведь только месяц, как нет ничего. Тетя Эстер никогда не поверит, что это ребенок Хаима. Господи, что мне делать…, Куда идти, у меня и денег нет, чтобы домой добраться. Пенсию только через полгода начнут платить, Натан мне объяснял. Они меня на улицу выбросят, — Батшева посмотрела на спокойное лицо свекрови. Темные глаза Эстер пристально разглядывали ее. Батшева почувствовала, как у нее закружилась голова. Натан, сорвавшись с места, подхватив ее, крикнул: «Мама!»

— Это просто обморок, — Эстер так и не поднялась. «Из-за слез, напряжения. Ничего страшного». Она позвонила в колокольчик: «Пусть слуги отнесут ее наверх, я с ней посижу. Ты отправляйся в гостиную, — велела она Натану, — скоро люди начнут приходить. Я потом спущусь».

Эстер, встав на колени, похлопала Батшеву по щекам. Та открыла заплаканные, каштановые, глаза. Эстер, искоса посмотрев на сына, — он все еще удерживал невестку, — заметила, что Натан немного покраснел.

— Миссис Горовиц стало дурно, — сказала Эстер двум горничным. «Давайте отведем ее в спальню».

Натан проводил их взглядом. Вернувшись за стол, пробежав глазами некролог и статьи вокруг — в них говорилось о безвременной утрате, о выдающемся политике, дипломате и военном, мужчина оборвал себя: «Ты с ума сошел, ты в трауре, нельзя и думать о таком. Тем более, она вдова твоего брата».

В столовой никого не было. Он оглянулся и поднес к лицу ладонь — пахло фиалками. Натан раздул ноздри и твердо повторил: «Не смей. Это просто из-за того, что у тебя давно не было женщины». Последней была миссис Фельдман, жена торговца из Нью-Йорка, однако она уехала с мужем из столицы еще после Хануки. «После траура заведу себе кого-нибудь, — решил Натан. Налив себе еще кофе, он погрузился в газету.

Батшева лежала, уткнувшись лицом в подушку, сдерживая рыдания. «Больше ничего не будет, — поняла девушка. «Не будет приемов, танцев…, Не будет Дэниела…»

Батшеве казалось, что она полюбила — так, как когда-то, — она помнила это, — ее старшая сестра полюбила Пьетро. Только изредка, глядя в его зеленовато-голубые глаза, девушка чувствовала холодок, пробегавший по телу. А потом, на одном из приемов, у них дома, болтая с какими-то дамами, Батшева случайно услышала мужские голоса. «Мистер Вулф, — сказал один из военных, — по трупам пройдет, а своего добьется».

— Странно, — заметил его собеседник, — вы мне сами рассказывали, полковник Уотсон, — вы служили у него в массачусетском батальоне. Он тогда был другим, или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — угрюмо заметил Уотсон, повертев бокал с вином. «Я тогда сержантом был, и благородней капитана Вулфа — никого в армии не видел. Но, как сержанта Фримена повесили, в Виргинии… — он махнул рукой и тяжело добавил: «Капитан тогда меня разыскал. Мы с ним выпили, как следует, и я до сих пор помню, что он сказал: «Чарли, я не хочу жить в такой Америке. Но я американец, я люблю свою родину. Значит, надо не изменять страну, а самому изменяться». Полковник осушил бокал: «Вот, он и меняется».

— Дэниел, — она прикусила губами кружева и похолодела: «А если тетя Эстер догадалась…, Нет, нет, невозможно. Что мне делать? Написать папе, он добрый, он пришлет денег…, Но у него Малка на руках, ее девочки…, Или Рахели? У них тоже трое детей, и они еще сиротам помогают. Сирота… — Батшева положила руку на свой живот и глухо разрыдалась.

Эстер постояла перед спальней невестки, держа в руках черный, бархатный мешочек. «А если она, беременна? — пронеслось в голове у женщины. «Надо заставить ее снадобье выпить. Не может быть, что срок большой, я бы заметила. Да и по датам, — она брезгливо покосилась на мешочек, — в марте это у них началось. Еще, как Хаим тут был».

Эстер вспомнила пухлого, сероглазого, светловолосого ребенка. Женщина, покачнувшись, схватилась за стену. Хаим был спокойным, веселым младенцем. У него не болел животик, он бойко ел, крепко спал и любил улыбаться, сидя у нее на руках, рассматривая синюю гладь моря — когда Эстер везла его с Кариб в Бостон. Потом он твердо, уверенно пошел, и оставался таким же ласковым и послушным. Хаим не обижал младшего брата, всегда возился с ним и радовался, когда Натан подрос, и мог с ним играть.

— Брат Хаиму будет, — поняла женщина. «Или сестричка. У меня никогда девочки не был. Хотели с Меиром, да не получилось. И светленький родится, как Хаим. Нет, нет, я не могу, — она тяжело вздохнула. Нажав на бронзовую ручку двери, Эстер скрылась в спальне.