Чтение онлайн

С лицом таким -

С его сиятельством самим!

Императрицы, сначала, изумленно молчали. Мария Федоровна, расхохотавшись, захлопав в ладоши, велела: «Дальше!»

Юджиния оглянулась. У бронзовой статуи девушки, было тихо, тенисто, журчала вода. Девушка, потрогав прохладный, влажный камень, услышала голос: «Мадемуазель Эжени!»

Он вскочил с травы и оправил простой, темный сюртук. «Он меня ниже, — поняла Юджиния, — ненамного, но ниже. Кузен Пьер, он, в родителей, конечно. Тетя Тео шести футов ростом, а дядя Теодор говорит, что, таких как он, на ярмарках показывают».

— А как вас сюда пустили, месье Александр? Это ведь императорский парк, закрытый, — весело поинтересовалась девушка. Она была в шелковом, дневном, скромном платье, белую шею огибала полоска кружева.

Пушкин отмахнулся: «Я еще подростком здесь все облазил, я совсем недавно, — он вдруг покраснел, — Лицей закончил. Сторожа меня еще помнят».

— Ему всего двадцать, он говорил, — Юджиния все смотрела на статую молочницы, что печально склонила голову. «Странно, иногда он совсем ребенок, смеется, дурачится. Потом у него глаза вдруг становятся, как у старика. Вот как сейчас».

Он ничего не мог с собой сделать — он пришел сюда, чтобы объясниться. Вместо этого, внезапно, покусав карандаш, Пушкин пробормотал: «Урну с водой уронив, об утес ее дева разбила…, Простите, мадемуазель Эжени, у меня так бывает».

— Я уже поняла, — хихикнула девушка. «Вы незнакомым людям на улице стихи читаете, моему отцу, например».

— Ваши родители, — Пушкин посерьезнел, — замечательные люди. Как Воронцовы-Вельяминовы. Мадам Тео мне рассказывала, что они с вашей матушкой еще в Америке познакомились, в юности».

Юджиния кивнула, и Пушкин полюбовался ее лазоревыми глазами: «Ничего говорить не буду. Видно, что Петруша ее любит. Может, хоть смелости наберется, объяснится…, Он воевал, в партизанах был, а робеет». Он чуть улыбнулся: «Я просто буду называть ее N.N. Вот и все, — он тряхнул головой и откашлялся: «Я, почему, попросил вас прийти, мадемуазель Эжени. Я хотел сказать, что всегда буду вам другом. И, если вам что-то надо будет…, - он не закончил. Юджиния отчаянно подумала: «Может быть, спросить у него о кузене Пьере? Они друзья…, Нет, нет, это неприлично».

— Спасибо, месье Александр, — она протянула маленькую, крепкую руку. Пушкин почувствовал, какие жесткие у нее кончики пальцев.

— Я очень рада, — Юджиния покраснела, — что у меня есть друг в России.

— Была, не была, — решил Пушкин. «Петруша меня поблагодарит, в конце концов. Наверное».

— У вас еще один друг есть, мадемуазель Эжени, — серьезно сказал юноша и внезапно смешался: «Он и мой друг тоже…, Он не знает, что я вам это говорю, это я так…, Он на приеме был, у Воронцовых-Вельяминовых, — Пушкин склонил темноволосую голову и замолчал.

Наверху, в зеленой листве распевались, щебетали птицы. Юджиния все молчала, а потом, неслышно вздохнула: «Месье Пушкин…, Вы, пожалуйста, передайте своему другу, что я ему очень благодарна, но я…, я люблю другого человека».

Ей сразу стало легче. Девушка прислушалась к звуку своего голоса: «Правильно. Я его люблю. Люблю. Приду, и все ему скажу, а потом, будь, что будет».

— Не буду ему ничего передавать, — подумал Пушкин, — тогда обо всем говорить придется, а Петруша меня за такое не похвалит.

— А вы сбежали из дворца? — поинтересовался он, все еще грызя карандаш. «Или концерт закончился?»

— Меня отпустили, — Юджиния рассмеялась. «Его величество с братом еще заняты. Царственные особы хотели послушать песни, что не предназначены для девичьих ушей».

— Беранже, — утвердительно сказал Пушкин. «Я его очень люблю». Он повертел в руках блокнот: «Я тоже иногда пишу вещи, которые никто не напечатает. Их переписывают, конечно…, - он вздохнул и Юджиния велела: «Почитайте».

Она, зачарованно, слушала. Потом, нетвердо выговаривая слова, девушка повторила: «И на обломках самовластья напишут наши имена…, Вы в это верите, месье Пушкин?»

— Верю, — ответил он. Юджиния, взглянув на свои золотые, привешенные к браслету, часики, озабоченно заметила: «Пора возвращаться. Вы меня не провожайте, не надо». Она взглянула на Пушкина: «Вижу, вы о других вещах думаете».

— Думаю, — пробормотал он, открывая блокнот. «Вы простите меня…, - а потом он прислонился к подножию статуи и начал писать — быстро, что-то шепча.

Когда он поднял голову, Юджинии уже не было.

— Так всегда, — вздохнул юноша, — но что, же делать, если это, — он посмотрел на исчерканную страницу, — меня сильнее. Конечно, надо еще работать…, - он тихонько прочел:

Увижу ль, о друзья! народ неугнетенный

И Рабство, падшее по манию царя,

И над отечеством Свободы просвещенной

Взойдёт ли наконец прекрасная Заря?

— Увижу, — Пушкин, скинув сюртук, засучив рукава рубашки, опять устроился на траве, погрузившись в свои записи.

Юджиния шла по главной аллее к Александровскому дворцу. Услышав сзади стук копыт, она обернулась. Всадник, — в военной форме, на кровной, вороной лошади, — спешился и склонил непокрытую, светловолосую голову. «Мадемуазель, простите мне мою смелость, но вы совсем одна, я подумал, что….»

Юджиния улыбнулась: «Это императорский парк. Ее величество Мария Федоровна уверила меня в том, что он совершенно безопасен, месье. Но все равно, спасибо вам.

— Я вас провожу, — он погладил лошадь и велел: «Скачи на конюшню, милый».

— Он очень умный, — заметил молодой человек, — мы с ним вместе с тех пор, как мне четырнадцать исполнилось. Он меня с полуслова понимает, мадемуазель…., - он вопросительно взглянул на Юджинию.

— Юджиния Кроу, — девушка протянула руку: «Какой он высокий. Выправка отличная, сразу видно, что офицер. Но он в другом звании, не поручик, форму кузена Пьера я помню».

Молодому человеку вряд ли было больше двадцати пяти. «Какие глаза, — подумала Юджиния, — красивые, конечно, голубые, но как лед. Даже страшно становится».

Офицер рассмеялся, и она, — непонятно почему, — вздрогнула. «Вы пианистка, мой старший брат говорил. Я поэтому и гнал коня, боялся опоздать на концерт».

— Ваше высочество, — Юджиния зарделась, — простите, я никак….

— Месье Николя, — великий князь склонился над ее рукой, — и никак иначе, мадемуазель. Иначе я обижусь. Вы же не хотите, — он быстро, почти незаметно, улыбнулся, — чтобы я обижался?