Чтение онлайн

— Нет, — заставила себя ответить Юджиния, — нет, месье Николя.

— Вот и славно, — покровительственно сказал великий князь, — бегите. Я переоденусь и сразу же приду в зал.

Он проводил глазами ее стройные, в кремовом шелке, плечи: «Посмотрим, мадемуазель Эжени, удастся ли вам сделать так, чтобы я действительно не обиделся».

Потом она играла Моцарта. Николай, устроившись на диване, рядом с матерью, любовался рыжими, светящимися в лучах полуденного солнца волосами девушки.

Он искоса взглянул на старшего брата. Император сидел, закрыв глаза, длинные, темные ресницы дрожали. Николай увидел, как он незаметно, нежно касается руки жены.

— Детей у них уже не будет, — подумал великий князь, — и, слава Богу. Ей сорок лет, хоть они и помирились, но все равно…., Императором стану я, в этом сомнений нет. Константин дурак, из-за женщины отказаться от права на престол. Я такого не сделаю, никаких морганатических браков. Мадемуазель Эжени останется в России, вот и все. Станет моей любовницей. Она никто, дочь какого-то торговца. Но как она хороша…, - Николай посмотрел в сторону рояля и встретился взглядом с холодными, зелеными глазами.

Маленькая женщина, в платье цвета палых листьев, в бархатном тюрбане, улыбнулась. Когда Юджиния закончила играть, Марта весело объявила: «А теперь, господа, месье Глюк!»

— Это ее мать, — понял Николай. «Смотрит-то как. Словно у Гомера медуза. Поневоле в лед обратишься. Ерунда, ничего она не скажет, и отец этой Эжени тоже. В конце концов, я будущий император, и беру себе все, что захочу».

Раздался звук мягкого, бархатного контральто. Александр закрыл глаза: «Четверть века прошло. Я ее в первый раз увидел там, в Эрмитажном театре. Надо будет письмо оставить, для Николя, чтобы он о ее семье позаботился потом. Это не сейчас, еще не время. Так бы и слушал ее, всегда, до самой смерти моей».

Ее голос наполнял комнату, вырывался в открытые окна. Александр грустно подумал: «Орфей обернулся, когда покидал Аид. А я не буду. Если я решу, то пойду до конца».

Он ощутил, как жена ласково гладит его пальцы. Откинувшись назад, он погрузился в сладкое, без конца и края, блаженство, любуясь все еще прекрасным, величественным лицом Тео.

Император и флигель-адъютант завтракали. Окна кабинета выходили на Неву, было раннее, ясное, летнее утро. Александр отпил кофе: «Рапорт я ваш прочел, Петр Федорович. Похвально, что вы хотите в действующую армию вернуться, однако, — он положил большую, но изящную руку на кожаную папку, — мне великий князь Николай подал проект. Будем ваше инженерное училище расширять и переводить в Михайловский замок. Откроем офицерское отделение, нужны будут преподаватели…»

Петя покраснел: «Мне всего двадцать три года, ваше величество».

— Однако вы успели прослушать курс в Кембридже, — Александр отставил чашку. Указав на шкатулку красного дерева, он разрешил: «Курите, курите».

— Мне брат написал, — Петя затянулся сигарой, — что в Южной Америке, они заворачивают табак в тонкую бумагу. Называется papelate. Они воюют, нет времени на долгие перекуры, а эти самые papelate быстро сгорают.

Он предупредительно чиркнул кресалом. Александр добродушно сказал: «Конечно, всегда интересно послушать о Южной Америке. Однако, вы, поручик, мне сейчас зубы заговариваете. Я справился, у вас уже три публикации, совместно с бароном фон Шиллингом. Электричеством занимаетесь, ищете способ передавать сведения по проводам».

— Это прототип, — смущенно ответил Петя, — мы еще работаем…, Но у нас уже есть способ удаленно подрывать мины…, - он оглянулся и добавил: «Я вам все начерчу…, покажу».

— Идите преподавателем в училище, — велел Александр, — делайте свое дело, а потом продемонстрируйте мне этот…, как он будет называться?

— Телеграф, — улыбнулся Петя и вспомнил, как отец показал ему старый блокнот. На первой странице легким, летящим почерком, было написано: «Миру от Антуана Лавуазье, с благодарностью. Дорогой ученый будущего! Это всего лишь мои размышления о связях элементов, об их месте в той стройной картине природы, что даровал нам Господь. Пользуйся ими для блага и величия науки».

Петя полистал страницы и грустно сказал: «Надо сидеть, разбираться. Но я не химик, я физикой занимаюсь…»

— И я не химик, — отец забрал блокнот. «То есть, с Лавуазье покойным меня не сравнить. Ничего, — он подмигнул Пете, — сыну твоему пригодится. Или внуку. Или еще кому-нибудь».

— И женитесь, — смешливо добавил император, затягиваясь сигарой. «Я раньше вас обвенчался».

Петя все смотрел на темно-синюю, сверкающую Неву, а потом, разозлившись, решил: «Приду к ней, и все скажу. Не по душе, так не по душе. Ничего, не мальчик, справлюсь. Она потом уедет, и я себе этого никогда не прощу».

— У меня месье Кроу был, — будто услышав его, заметил император, — рассказывал о железных дорогах. А вы, поручик, катались на этих самодвижущихся тележках?

— Конечно, ваше величество, — кивнул Петя, — когда в Англии жил. Они сейчас развивают скорость до десяти миль в час, но Майкл…, сэр Кроу, сын месье Кроу, обещает, что доведет ее до тридцати миль. Путь от Петербурга до Царского Села займет полчаса, а до Москвы — меньше суток.

Александр помолчал: «Мы это еще, конечно, будем обсуждать. Вы мне вот еще что скажите, — он подождал, пока Петя нальет ему кофе, — вы, когда во время войны партизанили, вам там, — он махнул рукой на запад, — евреи помогали?»

— Он их никогда «жидами» не называет, — вспомнил Петя. «Великий князь — да, я много раз от него это слышал, а император — всегда «евреями».

— Да, — Петя поднял голубые глаза. Александр, внезапно, горько подумал: «Хотел бы я, чтобы у меня такой сын был. Что уж теперь…, Ничего, Николя позаботится и о ней, и о семье, он мальчик славный. Немного косный, конечно, это он в papa такой. Я бабушкиного воспитания, все же она ценила науку, искусство, и я тоже. Но доверять Николя можно, он никогда не пойдет против моей воли».

— Они все, — горячо сказал Петя, — все поддерживали ваше величество. Никто на сторону Наполеона не перешел. Я вам рассказывал, они отряды наши провизией снабжали, раненых лечили, меня самого выходили, а я ведь незнакомый человек им был.

Он никогда, никому не говорил о мельнице в глуши леса и женщине с девочкой, что жили там. Отец, еще после Ватерлоо, коротко сказал ему: «Чем меньше об этом знает людей, тем лучше. Хана пусть себе спокойно воспитывает дочь, незачем ей во все эти дрязги влезать». Императору Петя рассказал только о том, как он отлеживался в Любавичах, под крылом реба Довбера.

О том, что его покойный дядя был евреем, Петя тоже умалчивал. «Рав Судаков и рав Судаков, — как-то, угрюмо, вздохнул отец. «Ты не забывай, поручика Возницына за подобное меньше ста лет назад здесь, в Санкт-Петербурге, сожгли, при Анне императрице. А сейчас ссылка и каторга за такое полагается».

— А в Англии? — внезапно заинтересовался Петя. «Или во Франции?»

Отец расхохотался. «В Англии свобода вероисповедания, и во Франции, благодаря Наполеону, тоже. Тетю Джо, жену дяди Иосифа покойного, никто никуда не ссылал. На Святую Елену, — отец улыбнулся, — но она сама туда поехала, там ее сын, семья…, И его светлость теперь там живет, они с братом встретились».