Чтение онлайн

Негритянка, согнувшись, ухватившись за руку Мирьям, заплакала: «Сказано же…, отпусти народ мой…, это же мой пятый…, миссис Кроу…, пятый ребенок…, четверых забрали…, и не видела я их больше…, тоже, как у вас…, три девочки и мальчик…»

— Значит, все быстро случится, — пообещала Мирьям, — я первого тяжело рожала, долго, а с Деборой — за три часа справилась, и в тот же день на ноги встала. Мы уже в канадских водах, дитя ваше свободным родится. И народ, — она обняла женщину, — народ ваш тоже выйдет из рабства. Как Господь нас не оставил, так и вас не оставит заботой своей.

Миссис Сэмуэль сидела на койке, держа в руках завернутую в холст девочку. Та копошилась у ее груди. Младенец, затихнув, посапывая — успокоился. Мирьям стерла слезы с лица женщины, и прислушалась: «Якорь бросают. Сейчас лодки с берега пригонят, нас там ждут».

— Мирьям назову, — сказала негритянка, целуя черные, еще влажные волосы младенца. «Ее у меня уже никто не отнимет, миссис Кроу».

— Никто, — согласилась женщина и поднялась наверх.

На востоке всходило огромное, огненное солнце. Муж сидел на борту бота, затягиваясь старой, прокуренной трубкой. Мирьям пристроилась к нему под бок. Стивен, обнимая жену, усмехнулся: «Такой переход был легкий, что я Элайджу отправил веслами поработать, на шлюпке. Он всю ночь ничего не делал. Вот, — он посмотрел на негров, что спали на палубе, — восемь человек свободны».

— Девять, — поправила его Мирьям, целуя седоватый висок. «Там у нас девочка родилась».

— Это хорошо, — внезапно, нежно улыбнулся муж. Мирьям спросила: «За семь лет…, Ты, сколько уже беглых в Канаду переправил?»

— А ты, сколько детей приняла? — лукаво спросил ее капитан Кроу. Мирьям развела руками: «Со счета сбилась, дорогой мой».

— Вот и я — так же, — Стивен выбил трубку в воду, и достал подзорную трубу: «Вот и они».

С северного берега к боту шли три лодки. Мирьям прищурилась и увидела, как сын, сидящий у руля, привстал и помахал ей рукой. Небо постепенно становилось голубым, прозрачным, над ботом закружились озерные чайки. Элайджа, размотав канат, ловко пришвартовавшись, крикнул: «Добро пожаловать в Канаду!»

Нью-Йорк

Корабль ловко маневрировал, сбавив паруса, заходя в гавань. Две женщины — повыше и пониже, стояли на корме. Джо усмехнулась, накрутив на палец темный локон, упавший на плечо из-под бархатного берета, и обняла за плечи Дину: «Совершенно не о чем беспокоиться. Иосиф — врач, кузина Эстер акушерка и кузина Мирьям тоже. Родишь тут американца, или американку».

Дина посмотрела на свой живот и покраснела: «Неудобно так. Когда из Яффо отплывали — я еще не уверена была. Мы с Аароном подумали — не оставаться же из-за этого».

— Ничего неудобного, — твердо сказала Джо и услышала голос капитана: «Милые дамы, скоро пришвартуемся. А вы, госпожа Мендес де Кардозо, — он поклонился, — если захотите, я вас с удовольствием первым помощником возьму. Отлично навигацию знаете».

— Ты даже учебник написала, — оглядывая удивленными глазами гавань, сказала Дина. «Тут кораблей еще больше, чем в Ливорно и Амстердаме!»

— Не по навигации, — Джо улыбнулась, — по математике, я же подумала — все равно детям преподаю. А потом меня в издательство взяли, я говорила тебе. Теперь чужие книги поправляю, вместо того, чтобы свои писать. И тебе очень, очень, идет это платье, — внезапно добавила она, наклонившись, поцеловав Дину в белую щеку.

— Нескромно, — почти испуганно сказала та. Джо рассмеялась: «Ты же видела, как наши дамы в синагогу ходят, да и в Париже — Марта тебя по лавкам водила».

Дина скосила глаза на прикрытое кружевами декольте и, подергав жемчужное ожерелье, вспомнила уверенный голос: «Даже и не спорьте, кузина Дина, вам этот бирюзовый шелк очень к лицу. И аметистовый тоже возьмите. Рахели, — Марта порылась в рулонах тканей, — пойдет синий, как ее глаза, а Малке — гранатовый. К ее волосам очень хорошо будет, она же темненькая, в отца».

— Нельзя красный цвет, — слабым голосом сказала Дина, прижимая к груди ворох кружев, вдыхая запах жасмина. Марта качнула бархатной шляпой: «Малке пять лет, кузина Дина. Она успеет еще в темных платьях, походить. На то и детство, чтобы радоваться».

Марта зашуршала своими юбками — темно-зелеными и велела хозяину: «Счет пришлите мне, на рю Мобийон».

— Кузина Марта, — запротестовала Дина, когда они вышли на улицу. Та только подняла маленькую, белую руку. Дина вспомнила: «Аарон мне говорил, это синий алмаз. Как сверкает». «Это подарок, кузина Дина, — мягко улыбнулась женщина: «Для нас будет большой честью, если вы его примете».

Они шли по весеннему, веселому Парижу. Дина неслышно вздохнула: «Тут совсем не так, как дома. Мужчины на меня смотрят. Это все из-за волос, они ведь видны, но ведь такая шляпа изящная. Я у Аарона спрашивала — ему тоже так больше нравится».

— А смотрят, — Марта остановилась перед лавкой и велела: «Еще сюда, купим вам мыла, эссенции ароматической…, - а смотрят они потому, кузина Дина, что вы у нас — редкая красавица, вот и все. Привыкайте, — женщина усмехнулась и позвонила в дверь.

Уже потом, когда они сидели в саду Тюильри, а девочки — Элиза, Рахели и Малка, — бегали по дорожкам, играя с Ратонеро, Марта сказала:

— Так хорошо, что вы приехали, хоть и ненадолго. Элиза у меня скучает без друзей, она же вашей Рахели ровесница. Письма мы все передадим, не волнуйтесь. Жалко, что вы нашего кузена Питера не застали. Он зимой в Лондон уехал, как после ранения своего оправился. Моше, — Марта улыбнулась, вспомнив высокого, сероглазого, рыжеволосого мальчика, — я смотрю, и Пьетро написал, и Давиду. И Ханеле тоже — дяде своему».

— А рав Судаков не написал, — напомнила себе Дина, и услышала стук в дверь.

Шел затяжной, долгий, дождь — один из последних дождей зимы. Она подняла засов и ахнула. Моше стоял на пороге. Он чихнул: «Мне надо в ешиву, тетя Дина, — он оглянулся, — я совсем ненадолго. Тетя Дина, — мальчик поморгал мокрыми ресницами, — можно вас попросить? Я письма принес, для друзей своих, и Ханеле тоже — для дяди Теодора. Вы не передадите? — Моше вытащил откуда-то из-под рубашки пакет и облегченно вздохнул: «Не промок».

— Передам, конечно, — Дина помолчала: «Твой отец, наверное, господину Горовицу письма отдаст».

Моше пробормотал что-то и дернул углом рта: «Это и так — я ночью писал, тетя Дина. Папа…». Моше махнул рукой, и, не закончив, сказав: «Спасибо большое», — пошел по узкой, каменной улочке вниз, закрываясь рукавом капоты от ливня.

— А потом Ханеле приходила, с Малкой посидеть, — вспомнила Дина, — и сказала, что отец им запретил гоям писать. Так и сказал: «гоям». Господи, вразуми ты его. Уважаемый человек, книги пишет, бедным помогает, в Европу ездит деньги собирать, а такой жестокий. Это же семья, родная кровь, брат его. Какая разница?