Чтение онлайн

— Мне б через недолгое время повенчаться уже, за детьми пригляд нужен. Вы бы, батюшка сговорились с кем вам по делам сподручнее, у кого дочери на возрасте.

— Сговорюсь, ступай, сынок.

Анна стояла у окна. Старик велел забить его снаружи досками, но в щель, если приподняться на цыпочки, можно было разглядеть серую, тяжелую гладь озера.

«Только бы спасся, — прошептала она. — Пресвятая Мать Богородица, Иисусе, уберегите его от всякого зла». Она перекрестилась и вздрогнула — засов поднимался, дверь со скрипом открывалась.

Яков Строганов нащупал в кармане то, что принес, негромко окликнул. «Анна»! На него метнулись серые, огромные глаза, опухшие от слез. Он закрыл дверь изнутри, бросил к ее ногам веревку, подвинул сундук ближе к крюку, что торчал из беленой стены.

Без единого слова Анна подобрала веревку, накинула себе петлю на шею.

Когда прекратились судороги и тело обмякло, Строганов, чуть поморщившись от запаха, прошептал: «Господи, прости новопреставленную рабу Твою Анну».

Ермак поднес свечу к лицу юноши. Петр потрогал рассеченную бровь, скривился от боли.

— Ну, уважил ты меня, сотник, — зло сказал атаман. — Ох, уважил.

— Где она? — Воронцов привалился к влажной каменной стене подвала.

— Вчера на погост снесли, — Ермак перекрестился. — Удавилась, говорят.

Петр скрежетнул зубами.

— Аникей тебя утопить в озере велел, так что ежели не хочешь на дне лежать, беги. Я тебя выведу, на меня не подумают. Коня тебе дам доброго, меч твой я принес, отправляйся на Поморье, как хотел, и чтобы духу твоего тут больше не было.

— Заради чего спасаешь меня, атаман?

— Заради того, что молод ты и не жил еще. Жалко тебя, дурака. Хоть ты с Анной и дурость сотворил, но я сам из-за бабы голову терял, знаю, каково это. Давай, подымайся, что расселся.

— Должник я твой, Ермак Тимофеевич.

— Езжай с Богом.

Он проснулся от птичьего крика. Сквозь щели в сколоченной из обломков ладьи двери пробивалось солнце, тянуло теплым ветром.

Петр Воронцов потянулся, закинув руки за голову, плеснул в лицо талой, ледяной водой, и сделал зарубку на доске, прислоненной к стене землянки. Двухсотую.

Под медвежьей шкурой было жарко. Таких шкур у Пети было три, еще с прошлой осени.

Почти восемьдесят пудов медвежатины лежали в вырубленной в леднике яме, прикрытой бревнами. Столько ему не съесть, просиди он тут хоть год. Впрочем, так долго хорониться Петя не собирался. Он пошевелил пальцами левой руки. Мизинец и безымянный опухли, ногти почернели. Он слегка нажал на ноготь, показалась капелька гноя.

«Отморозил в январе, отрежут в июле», — вспомнил Петя байки Степана про зимовку на Ньюфаундленде. Он, правда, отморозил пальцы еще в декабре, а сейчас, по прикидкам, была середина апреля, но большой разницы Петя не видел. Пока было холодно, рука почти не беспокоила, но две недели назад пошел вскрываться лед, подул теплый западный ветер, и на вершинах холмов стал таять снег. На Грумант пришла весна.

Тогда, вытаскивая Василия из полыньи, он и не обратил внимания на свою левую руку.

Только попав в тепло землянки, раздев и растерев товарища, навалив на него шкуры, он почувствовал боль в согревающихся пальцах. Но тогда были дела поважнее, кормщик умирал, слишком много времени проведя в ледяной воде.

На охоте они старались не разделяться, слишком опасно было в одиночку бродить среди хитросплетений льда и открытой воды, но чтобы упасть в полынью, не нужно было далеко ходить. Петя разделывал тюленя, когда услышал из-за айсберга крик ровно через несколько мгновений, после того, как Василий, нахмурившись, сказал: «Не нравится мне этот лед, пойду гляну, что там дальше.

Воронцов поднялся на холм, туда, где он поставил крест над могилой Василия, и, — как он это делал каждый день, с тех пор как начал таять лед, — посмотрел на запад. Кораблей не было. Он уселся на согретую солнцем землю и вдохнул соленый морской ветер.

— В Новые Холмогоры тебе соваться не след, — Василий спалил грамоту покойного Вельяминова в пламени свечи и посмотрел на Петю. Тот едва держался на ногах.

— Спи. — Кормщик бросил тюфяк на лавку. — Утро вечера мудреней.

Посреди ночи Воронцов очнулся от тягостного сна, в котором он держал в объятьях женщину, а лицо ее менялось, — то это была Марфа, то Анна, то еще какая — то — темноволосая и кареглазая.

Он выскользнул на воздух. Море было рядом, оно лежало у его ног, и, казалось, если броситься в него, то доплывешь до дома. Он наклонился и почувствовал холод осенней воды на лице.

Василий наложил ему полную тарелку нежнейшей белорыбицы.

— Как англичане зачали сюда ходить, дак там и стрельцов, и этой погани, людей государевых, не оберешься. Сначала расспросят тебя, кто да откуда, бумаги стребуют, прощупают всего, а потом только до кораблей подпускают.

— Так что же делать? — Петр с надеждой посмотрел в угрюмое лицо кормщика. Тот улыбнулся одними глазами, — синими, глубоко посаженные, с разбегающимися вокруг морщинками.

— Кто другой тебе бы сказал, мол, сиди, Петр Михайлович, зимуй, сентябрь на дворе, штормит, до Печенги не дойти. А я, Василий, сын Иванов, говорю тебе, что я на Печенгу и месяцем позже ходил. Так что сбирайся, завтра в море. А там ты уж сам к норвегам переберешься, лодей ихних там много, путь быстрый. Ты в море-то был? — вдруг спохватился кормщик.

— Был, но не знаю ничего, — удрученно признался Воронцов.

— За борт, значит, поплевывал, — не удержался от ехидного замечания Василий. — Ну, у меня придется попотеть, мы с тобой вдвоем идем, более таких неразумных, как я, тут не водится.

— Спасибо, — вдруг сказал Петя, поднимая глаза на крест. — Спасибо тебе.

Их несло на север уже несколько суток. Парус пришлось снять, иначе от него остались бы одни клочья. В сером, холодном, бушующем пространстве, не было никого, кроме них, и впереди — Петя это чувствовал — тоже не было ничего, только неизвестность и смерть.

Однако кормщик был неожиданно спокоен.

— Это еще не шторм, — сказал он, вглядываясь в горизонт. — Вот если нас совсем на север угонит, вот там будет буря, там точно сгинем, льды там бескрайние даже сейчас.

— А может угнать? — Петя отплевался от соленой, резкой на вкус воды и вдруг увидел — далеко, прямо по борту, низкие, темные берега.

— Грумант, — коротко сказал Василий и перекрестился. — А вот теперь, Петр, молись, тут камней у берега видимо-невидимо, если нам днище распорет, конец нам придет, вода здесь лютая.