Чтение онлайн

Николай боялся этих снов. Каждый раз, когда он видел слепой, неотрывный, серый взгляд, он дрожал, пытаясь закрыть лицо. «Смотри, - раздавался голос рядом с его ухом, - смотри, что будет».

Когда он увидел это, он высоко, пронзительно закричал: «Не надо, не надо больше..., Я не смогу, не выдержу...».

– Я видела это, - услышал он свистящий шепот, - как мне еще года не было. Все видела. Это и многое другое. Не жалей себя.

– Тот шар, - он закрыл лицо руками, вдыхая металлический запах крови, - это была ты?

Женщина пожала плечами и опять исчезла.

– Не вспоминай, - велел себе Николай. Потянувшись за платком, вытерев пот со лба, он почувствовал, как беспорядочно, глухо бьется сердце.

– Все это ерунда, - разозлился он и плотнее закутался в бархатный халат на соболях: «Насчет юриста, Победоносцева, что Федор Петрович рекомендует. Я его диссертацию прочел, очень дельно. Запиши себе, Alexandre, повстречайся с ним. Что у нас с общественным мнением, Федор Петрович?
– спросил царь.

Федор ловким жестом вытащил из папки бумагу.

– Всё, что препятствует правильному и полному развитию Православия, всё, что препятствует развитию и благоденствию народа русского, всё, что даёт ложное и не чисто православное направление народному духу и образованности, всё, то искажает душу России и убивает её здоровье - нравственное, гражданское и политическое, - прочел он.

– Это Киреевский, ваше величество, философ. Я бы, в связи с войной, ослабил цензуру славянофильских изданий. Они весьма полезны для наших целей, - Федор улыбнулся

Наследник престола кивнул: «Да, papa, я согласен. Чем больше мы печатаем статей о византийском духе, о нашем долге перед православными, что стонут под гнетом Абдул-Меджида, тем благосклонней смотрит народ на необходимость войны. Наша христианская обязанность, иметь флот на Средиземном море».

– Болгарию мы освободим, - задумчиво ответил Николай, просматривая вырезки из газет: «Она нам понадобится. Нам вообще желательно окружить себя православными странами. Ты проверь, чтобы с католиками в Царстве Польском не церемонились. И пусть пристально смотрят за границами. Жиды все равно туда-сюда шныряют, как их в черте оседлости не запирай».

– Жиды, - зло подумал Федор: «У дорогого дедушки, что на дне Ладоги лежит, брат в Иерусалиме похоронен. «Торговое дело Судаковых, - он мысленно выматерился, - родственники у меня, все, как на подбор. Слава Богу, хоть фамилия другая».

Он отчего-то вспомнил, как после дела петрашевцев, старший брат, задумчиво, сказал ему: «Господь тебя миловал, Феденька, надо свечку в церкви поставить. А ты больше, - он поднялся и поцеловал Федора в лоб, - не занимайся таким, не надо. Живи тихо, женись, детей воспитывай».

– Достоевский, - вспомнил Федор, собирая документы, - так на каторге и гниет. Ничего он там не напишет и, слава Богу. Степан его любил, а я пролистал и бросил. Скучно и сентиментально.

Сам Федор предпочитал Дюма, Эжена Сю, и подпольные брошюрки с определенного толка рассказами. Раньше они печатались с иллюстрациями, а в Берлине он купил новое издание, уже с фотографиями. Рассматривая их, Федор хмыкнул: «За такими вещами будущее. Надо нам организовать фотографическую картотеку преступников».

По, долгу службы ему приходилось читать бесконечные газетные статьи и просматривать поданные в цензуру рукописи, чтобы заносить в свое досье любые сомнительные высказывания, которые позволял себе автор. Федор, разумеется, не занимался уголовниками. Он отвечал за европейскую агентуру и за работу среди просвещенных людей, университетских профессоров, писателей, юристов. Он и сам был юристом. Для вида Федор числился по второму департаменту министерства юстиции, по эмеритальной кассе. Он сразу предпочел забыть, что это такое, но в особняке министерства на Малой Садовой у него даже был свой кабинет, на всякий случай.

Работал он либо в Третьем Отделении, на Фонтанке, от дома туда было несколько минут ходьбы, либо, все больше, в ресторанах, салонах, и на литературных вечерах. В городе у него была репутация искреннего, знающего человека, немного горячего, немного неосторожного, но, в конце концов, ему еще не было тридцати. В гостях Федор играл в вист, всегда на интерес.

Царь проводил их взглядом и нежно подумал: «Хорошие мальчики, оба. Умные. Надо будет Феде невесту подобрать. Поговорю с Александрин, кто из фрейлин есть у нее на примете». Пришел Мандт с вечерними лекарствами. Послушав, пульс императора, врач неодобрительно сказал: «Отмените, ваше величество, завтрашние встречи. Мне не нравится, как звучит сердце. Вам сейчас ни к чему волноваться».

– У меня война идет в стране, профессор, - вздохнул Николай, но спорить не стал. Он искоса посмотрел на Мандта: «Может быть, у него снотворного попросить? Я из-за этих снов переживаю. Война…, Даже если британцы возьмут Севастополь, дальше они никуда не пойдут, это понятно. Не посмеют, да и не нужно им. Нет, нет, - он едва заметно покачал головой, - раньше я не пил таких снадобий и теперь не буду».

Он спал неожиданно спокойно. Он видел белую, лунную дорожку на драгоценных половицах, слышал осторожные, легкие шаги за дверью. Николай никогда не закрывал опочивальню. После пожара, во дворце, больше двадцати лет назад, император боялся, что засов или ключ подведет, и он останется наедине с огнем.

Дверь скрипнула, он почувствовал прикосновение ласковой руки, той, что делала ему уколы все это время. Игла легко вошла в вену. Николай обрадовался: «Молодец Мандт, хороший врач. Увидел, что мне нужно снотворное». Он почувствовал страшную, раздирающую боль внутри, сердце отчаянно заколотилось. Император, упав на подушки, успел уловить едва заметное дыхание у своего уха. «Кроу», - сказал знакомый, женский голос. Николай погрузился во тьму.

Оказавшись в своей комнате, наверху, Юджиния аккуратно промыла шприц, выплеснула воду в медный умывальник, и открыла кран. Склянка была пустой. Она вымыла и ее. Убрав несессер, Юджиния вытянулась на кровати, глядя в низкий потолок.

– Вот и все, - девушка спокойно засыпала, - я сделала то, что хотела, все эти годы. Бабушка Марта была бы рада. Я отомстила за всех. Джону я об этом не скажу. Незачем ему такое знать. Император просто умер от сердечного приступа. Мандт мне сказал, вечером, что у него опять сбоит сердце. Сделаю вид, что мне надо ехать по семейным делам в Германию, уволюсь, и поминай как звали. А потом вернусь сюда, не Корнелией Брандт, а кем-то другим.

Она перевернулась на бок, и, уткнув голову в сгиб локтя, заснула. Она думала о Джоне, о том времени, когда они поженятся, и будут жить спокойно, в Оксфордшире, воспитывая детей. Юджиния спала и нежно, безмятежно улыбалась.