Чтение онлайн

— Да уж сотню саженей прошагаю-то — усмехнулась боярыня.

На дворе усадьбы легкий снежок падал на расстеленные от крыльца до ворот драгоценные ковры. Марфа на мгновение остановилась, и, закрыв глаза, вдохнула резкий, щекочущий ноздри воздух родного города. Пахло дымом, свежестью, в низком, белесом небе висело маленькое, яростное солнца конца зимы.

Холопы открыли тяжелые ворота и, Марфа, перекрестившись на купола, пошла к входу в монастырь.

После обедни к церкви стекались нищие и юродивые.

— Боярыня-матушка, — причитали убогие старушки, — хоша на кусочек хлебца дайте…

Марфа сотворила щедрую милостыню, а особо оделила грязного, раздетого по пояс, в тяжелых веригах юродивого, что трясся на морозе, разбрызгивая слюну.

— Помолитесь за меня, отче святый, — шепнула Марфа, наклоняясь к человеку, передавая ему холщовый мешочек. «Тут серебро для вас».

Юродивый вдруг завыл, подняв косматую голову к небу — без слов, низким, ревущим голосом. Старушки-богомолки испуганно крестились.

Нищий замолчал и схватился за подол шубы боярыни. «Атаман поклон передает», — не услышала, а поняла Марфа по движению обмороженных, потрескавшихся губ, а потом юродивый, забившись, опять завыл — долго, протяжно.

Галки, облепившие монастырские кресты, снялись, заслышав рев снизу, и ушли в небо — черной, трепещущей стаей.

Марья Федоровна стояла на коленях перед иконами. В палате было холодно, в печи еле перебегали слабые, синеватые огоньки. Крохотное, сумрачное окно было покрыто инеем, трещали фитили свечей. На узкой, приставленной к стене лавке не было ничего, кроме старой, в дырках, льняной простыни.

Девушка посмотрела на темные, большие очи богоматери и прошептала: «Заступница, матушка, хоша и грех это, но пошли мне смерть. Я хотя бы с ним встречусь тогда».

Она опустила голову в руки и вспомнила, — всем телом, — бревенчатую стену кладовой, невероятный, кружащий голову запах цветов, его губы — мягкие, ласковые, и руки, что обнимали ее всю — будто она была сотворена Господом как раз для того, чтобы оказаться в них.

Что было дальше, — о том Марья не хотела думать. Но, как она, ни старалась, каждую ночь, закрывая глаза, девушка видела его взгляд. Тот, в царских палатах, ветреной, наполненной близкой бурей, ночью.

Она и не знала, что в глазах человека может быть столько боли.

А потом он пропал, — государь сказал небрежно, зайдя к ней перед венчанием: «Я в дружки брата твоего взял, Марья, Матвея Федоровича уже неделю не видел никто».

Марья склонила перед ним голову и ничего не ответила.

Она перекрестилась и вздрогнула — дверь медленно открылась.

— Пойдем, — коротко велел муж, опираясь на посох.

В его опочивальне было жарко натоплено. Иван Васильевич опустился в большое кресло, чуть потирая колено, и осмотрел жену — пристально.

Марья стояла, уперев глаза в толстый, мягкий ковер, чувствуя, что краснеет.

— Ничего? — он кивнул на ее живот и отпил вина из тяжелого кубка.

Она только помотала головой.

— Завтра боярыня Воронцова к тебе придет, — Иван Васильевич прервался и посмотрел на лунную дорожку, что освещала сугробы на кремлевском дворе. «Она травница знатная, у матери своей покойницы училась, а та первой жене моей зачать помогла. Даст тебе снадобье, и будешь пить его, поняла?».

Марья кивнула, прикусив губу, еле слышно дыша.

— Иди, — муж указал на огромную, резную, под тканым балдахином кровать. Девушка медленно, как во сне, разделась. Переступая босыми, нежными, как цветок ступнями, по ковру, Марья пошла к ней. Она остановилась, закрываясь распущенными, тяжелыми волосами, что падали до бедер.

Муж погладил бороду и о чем-то задумался. Марья ждала, обхватив руками плечи.

Иван Васильевич допил вино и тяжело поднялся. Девушка задрожала — мелко, неудержимо, застучали зубы, и она сжалась еще сильнее, стараясь не поднимать глаз.

Царь подошел к ней и, наклонившись, отведя волосы с ее лица, сказал: «Ну!»

Марья опустилась на колени, и государь, резко выдохнув, задул свечу, что была у него в руке.

Марфа посмотрела на бледное, с темными кругами под глазами, лицо девушки, и осторожно спросила: «А крови-то как у вас идут, государыня, вовремя? Не болит ли чего?».

Марья Федоровна совсем низко опустила красивую, в простом сером плате, голову, и прошептала: «Да как и положено, не болит, я здоровая, милостью Господа».

— Здоровая, — вздохнула Марфа, и взяв тонкую, холодную руку девушки, чуть пожала ее.

— Сколько вам лет-то? — женщина стала развязывать мешочки с травами. «На Покров восемнадцать было», — тихо ответила Марья.

— Молодая-то какая, — Марфа покачала головой. «И сидите тут сиднем, в ваши года гулять надо, кататься, вона, берите возок, да и езжайте на Москву-реку, снега навалило — выше головы сугробы, побарахтаетесь, посмеетесь».

— Дак царевич Федор сегодня в Новгород уезжает, — слабо сказала девушка, — надо молебен стоять, а потом — провожать его. Да и не люблю я смеяться, — алые губы Марьи искривились, будто сдерживала она рыдание.

— Не любите, — пробормотала Марфа, отмеривая серебряной ложкой травы. «А как дитя понесете, так уж придется полюбить-то, матушка Марья Федоровна, когда баба непраздна — радоваться надо, коли мать расстраивается, и ребенку тоже плохо, они ж все чувствуют».

— Да я и не понесу, может, вовсе, — глаза Марьи набухли слезами. «Той осенью год был, как повенчалась я, раз уж до этого времени не понесла…»

— Да что вы, Марья Федоровна, — рассмеялась Марфа. «У меня матушка покойница семь лет замужем была, за первым мужем ее, и деток не рожала, а, как преставился он, с батюшкой моим повенчалась, и сразу же понесла, хоша и не девочка была уже — двадцать пять ей исполнилось, как я на свет появилась. Бог даст, — она прикоснулась к сухим, длинным пальцам девушки и ощутила, как она откликается на пожатие.

— Вот, — сказала бодро боярыня, — сейчас на поварню снесу, и велю вам заварить. Будете пить по чашке в день. И, — она помедлила, оглядывая тонкую, — тронь и переломится, — фигуру девушки, — вы как за трапезой-то государыня, едите?

— Не люблю я больших трапез, — щеки Марьи чуть покраснели, — мне в палаты приносят.

— А что приносят-то? — сухо поинтересовалась Марфа. «Хлеб, небось, один?»

— Пощусь я, — еле слышно ответила девушка.

— Вот Великим Постом и напоститесь вдоволь, — ядовито проговорила Марфа, — впрочем, ежели к тому времени непраздны будете, то вам разрешение дадут. А сейчас, матушка, ешьте вволю, — куда ж вам дитя носить, вы сама вон как дитя еще, хоша, может, пополнеете немного».