Чтение онлайн

Степан бросил один взгляд на окольничего и тот затрясся в страхе: «Правду, правду я говорю, не бери грех на душу, Степа».

— Мать моя где? — Степан сильнее сжал шею Басманова.

— В подвале, разум у ней помутился… — прохрипел окольничий. «Царь язык ей вырвал, помирает она».

— Ключи — коротко сказал Степан.

— Царь с собой в Кремль увез, — Басманов стал хватать ртом воздух.

— Врешь, — Степан поднес к его глазам клещи. «Сейчас выжгу тебе все лицо-то».

— Не вру я, Степа, — окольничий заплакал. «Нет у меня ключей, нет!»

Степан перевернул Басманова, и, прижимая его коленом к полу, снял с себя рубашку.

Разодрав ее, он впихнул в рот окольничему кляп, связав его по рукам и ногам.

— Помнишь очаг-то, Алексей Данилович? — спокойно спросил Степан. «Коим пугал ты меня?

Так сам сейчас его попробуешь».

Он на мгновение прижал лицо Басманова к раскаленной сетке. Запахло паленым мясом и волосами. Окольничий завыл, заглушаемый тряпкой во рту.

— Чтобы помнил обо мне, — Степан бросил Басманова на пол, и, вскочив на окно, вдохнул холод осенней ночи.

Юноша прыгнул на спину какой-то кляче, стоявшей на дворе, и, нагнувшись к самой ее холке, перескочил через низкий забор Разбойного приказа.

— Федосья! — женщина медленно выплывала из сна. «Федосья!»

Ей снился дом на холме над просторным, темным, северным морем. Волны бились о каменистый, обрывистый берег, низкие тучи вереницей шли на юг, вокруг не было никого и ничего — только дальние горы на горизонте, только поросшая вереском равнина, только ветер и огонь в очаге.

В этих снах Марфа была уже почти взрослой, в этих снах у Феодосии были еще сыновья и дочери. С темными волосами, как у Федора, или со светлыми локонами, как у нее, синеглазые и сероглазые дети. В этих снах она чувствовала, как поет ее тело, как наливается силой ребенок внутри нее, как тяжелеют ее лоно и грудь. В этих снах она была плодной.

Каждый раз, с тех пор, как отняла она от груди Марфу, она ждала новолуния, и каждый раз, видя кровь, прятала слезы — Феодосия давно поняла, что не принесет она более детей, что так решил Бог, — ожесточившись на землю, где только слезы, и страдания, и смерть.

Там же, в ее снах, не было страха — не было бессонных ночей, не было ожидания стука в ворота, не было одиночества и безнадежности.

Там, в маленьком доме на холме, был свет, и смех детей, и улыбка ее мужа, и то, как вечерами они сидели, обнявшись у огня, и знали, что так будет всегда — покуда стоят небо и земля.

– Да просыпайся, — услышала она шепот Федора. Феодосия открыла глаза и увидела мужа, наклонившегося к ней со свечой в руке.

– С детьми что? — спросила женщина, приподнимаясь.

– Нет. Приходи в конюшню. Мазь, у тебя какая, для ран есть? — сказал муж, что-то ища в сундуке. «А, вот они».

– Есть, сейчас принесу.

– И тихо, тихо. Слуг не разбуди, — Федор вышел, неся в охапке какую-то одежду.

На конюшне было темно, только единая свеча горела в дальнем углу. Феодосия шла босиком по холодным камням пола, и кони тихонько ржали, вскидывая головы — вороные, гнедые, белые.

Федор наклонился над человеком, лежавшим на соломе.

— Вот это выпей, — услышала она голос мужа. «Хоша согреешься».

Федосья присела рядом и осторожно размотала грязную тряпицу, прикрывавшую рану.

— Потерпи, Степа, — мягко сказала она, осматривая прикрытую разорванным, гноящимся веком пустую глазницу. «Когда глаз-то вытек?»

— Третьего дня, — ответил Степан, и показалось женщине, что не слышала она еще более измученного голоса.

— Сейчас я промою, и мазь наложу, а ты потом сам уже, хорошо? — захлопотали ловкие пальцы женщины.

— Коня я тебе дам, — Федор помолчал. «Одежу, что на тебе, оставь, и клячу, на коей ты прискакал, тоже — мы от них избавимся. К батюшке твоему Степе надобно».

— С Петей вместе их нельзя отправлять, — опасно, — сказала Феодосия, заново перевязывая рану. «Тако же и прямо на Чудское озеро ему ехать нельзя — оно большое, в коем месте там переход готовят — о сем только батюшка мой ведает».

— Езжай шибко, — хмуро сказал Федор. «Хоша ты с Басмановом и посчитался, однако не сегодня-завтра он в себя придет, так же и царь — пошлют людей по всем дорогам. Конь у тебя будет хороший, других не держу, сейчас нежарко уже, так что в Новгороде ты скоро будешь».

Степан умоляюще посмотрел на Вельяминова.

— Ладно, — тот кивнул. «Только на мгновение одно и сразу в путь — рассвет уже скоро.

Федосья, ты на поварне собери Степе чего поесть в дорогу, и приходи к воротам».

— Мать моя… — начал Степан, когда они с Федором шли через двор.

— Не спасти ее, — тот повернулся к племяннику. «Одна она из семьи осталась — сейчас гнев государев весь на нее выльется, без остатка».

Юноша ничего не ответил, только крепче сжал свечу.

Дети спокойно спали. Федор осторожно открыл дверь — нешироко, и Степан посмотрел на брата. Тот чуть сопел, раскинувшись на постели, темные кудри разметались по подушке, длинные ресницы бросали тени на серьезное даже во сне лицо.

— Храни тебя Бог, — прошептал юноша — одними губами. Петя чуть заворочался, и Федор подтолкнул племянника.

— Пора тебе, — проговорил Вельяминов.

У ворот уже стояла Феодосия с холщовым мешком. Степан легко вскочил на коня и вдруг сказал: «Как мне благодарить-то вас?».

— Господь с тобой, Степа, — Вельяминов вздохнул. «Главное, чтобы вы с Петей оба живы остались».

Юноша нагнулся и быстро обнял Федора. «Берегите себя, слышите? Вы оба берегите, и Марфу тако же».

— Езжай, Степан Михайлович, — Вельяминов открыл ворота. «Бог даст, может еще и свидимся».

Феодосия посмотрела вслед всаднику на гнедом коне, — предутренний туман накрыл поля, и казалось, будто юноша растворяется, тонет в белом мареве.

— Иди в постель, — Федор посмотрел на жену. «Застыла-то как, вон дрожишь вся».

— А ты? — Феодосия обхватила себя руками, чтобы согреться.

— Сейчас об этом, — Федор кивнул на клячу, привязанную к забору, — позабочусь, и вернусь к тебе.

— Что ты с ней делать-то будешь? — спросила жена.

— Застрелю, что, — хмуро ответил боярин. «Иди, иди, не дай Бог, заболеешь еще».