Чтение онлайн

Вельяминов поворошил палкой угли костра — старая одежда Степана сгорела вся. Он забросал огонь речным песком и посмотрел на клячу, что мирно паслась на лугу.

Федор и раньше, бывало, убивал коней — при осаде Казани ему пришлось застрелить своего любимого, бережно выращенного жеребца, что сломал ногу, споткнувшись в овраге. Но там вороной его страдал от боли, ровно человеческие слезы собрались в уголках его карих глаз, и смотрел он на Федора, — как показалось тому, — с благодарностью за избавление.

Вельяминов завел клячу в воду реки — та шла спокойно, не упиралась, и, прошептав: «Господи, прости", — выстрелил ей в ухо. Лошадь взглянула на человека с удивлением, — «за что?», — ноги ее медленно подогнулись, и вода вокруг трупа порозовела.

Федор подтолкнул тело лошади вниз, по течению, и, поднявшись, на обрыв, долго следил за темной точкой на воде. Послышался скрип уключин — на реку уже вышли рыбаки.

Вельяминов вздохнул и пошел через мокрый от росы луг к воротам усадьбы.

Феодосия почувствовала рядом с собой мужа, и, не открывая глаз, прижалась к нему поближе, — как любила, — всем телом. Он накрыл ладонями ее грудь, и, ничего не говоря, приник губами к шее, — чуть повыше того места, где камушком перекатывался последний позвонок.

— Федор, — сказала она, прикусив губу. — Марфе уже четвертый год идет.

Он понял — он всегда понимал ее сразу, почти без слов, с одного ее жеста или дыхания.

— Бог даст, — сказал он, и Феодосия почувствовала, как слезы текут по ее щекам. Она высвободилась из рук Федора и повернулась к нему.

— Бог не даст, — сказала женщина, глядя в глаза мужу, — в неверном свете раннего утра они казались влажными — будто плакал он. «Но Федор никогда не плачет, — вдруг подумала женщина.

— Ты не можешь этого знать, — нарочито тихо, сдерживаясь, сказал ей Вельяминов. — Про то лишь Богу ведомо».

— Знаю, — упрямо продолжила Феодосия. — Сказано в Писании: "И благословен будеше паче всех язык, и не будет в вас безчадный, ниже неплоды». Нет на нас благословенья Божьего, Федор, — нет, и не было».

Он внезапно подмял ее под себя — так, что женщина ахнула от неожиданности и глаза ее — серые, прозрачные, — наполнились золотыми искрами огня.

— А ты помнишь, что еще сказано, — он вдохнул ее запах, и успел еще прошептать: — "Возвеселися, неплоды, нераждающая, яка много чада пустые паче, нежели имущая мужа».

Но даже когда ее лоно, — влажное и жаркое, — раскрылось перед ним, будто цветок, даже когда с каждым толчком, — все глубже, все сильнее, — он шептал: «Ты не можешь этого знать!», даже когда она, чтобы не кричать, вцепилась зубами в его руку, даже когда его семя, — как сотни раз до этого, — наполнило ее всю, до краев, — в глубине души Федор знал, что его жена права.

Она склонила голову, на его плечо, тяжело дыша. Он легко поднял ее и посадил на себя, так, что ее волосы рассыпались и накрыли их обоих светлым шатром. Целуя ее, обняв ее так, что она не могла высвободиться, он сказал:

— Ты мне Марфу принесла, а Господь мне тебя дал, чего мне еще просить у Господа?

Они задремали, лежа в объятьях, друг друга, и Феодосия спала, — в первый раз за долгое время, — спокойно, без снов.

Гнедой конь, — быстрый ровно птица, не было у Федора плохих коней, — мчался на северо-запад. Степан поеживался от холодного ветерка, не дававшего ему дремать, и смотрел на мокнувшую под мелким дождем равнину.

Где-то там, на горизонте, там, где все было затянуто пеленой тумана, — лежал Новгород.

Царица поежилась — над Васильевским спуском гулял злой ветерок. Сверху, в тумане, были видны начатые стены Троицкой церкви, в деревянных лесах, справа — белая громада Кремля.

Река была серой, тяжелой, Замоскворечье терялось во влажной мгле, где-то там, внизу, около помоста шевелилась темная, шуршащая, вздыхающая, толпа — на казни всегда сбегались посадские и слободские, купцы с близлежащих торговых рядов, нищие, юродивые и просто шальные людишки, коих на Москве всегда было пруд пруди.

Анастасия посмотрела на спокойное лицо Феодосии Вельяминовой, сидевшей рядом, и подавила вздох — поверх парчового опашеня на ближней боярыне сияло алмазное ожерелье — подарок царя Ивана в благодарность за излечение любимца.

Сам Матвей был около царя — тонкий, с падающими на плечи, не прикрытыми шапкой золотыми кудрями, его холеная, в перстнях, рука уверенно сжимала поводья чуть гарцующего гнедого жеребца.

— Хорош конь-то у твоего пасынка, Федосья, — наклонившись, прошептала царица.

— У Федора Васильевича других нету, — ответила боярыня. «Сейчас Матвей на Рождественке обустраивается, отец ему выделил лошадей, — мало ли, какие там клячи у Воронцовых стоят, наши-то не в пример лучше будут».

Лицо Феодосии было спокойным — будто не мутит его ни единая забота, али хлопоты, серые глаза — широко раскрытые, окаймленные золотистыми, длинными ресницами, — с интересом смотрели на все, что творилось на помосте.

Уже заканчивали устанавливать деревянный столб для порки кнутом. Ходили слухи, что царь, разгневавшись на побег Степана Воронцова, — окольничий Басманов, все еще не оправившись от ожогов, лежал дома, — велел забить Прасковью насмерть, но Анастасия Романовна на коленях умолила его не делать этого.

Принесли очаг и начали раздувать огонь.

С другой стороны помоста Федор, на вороном своем жеребце, посмотрел в низкое, затянутое тучами небо. Ранним утром, когда на двор подмосковной заехал возок, оно было таким же серым, моросил мелкий, беспрерывный дождь.

Петя плакал. Он плакал всю ночь — тихо, так, чтобы не проснулась спящая в соседней кровати Марфа, обнимая Черныша, который лежал рядом и иногда терся мягкой головой о Петину щеку.

Он, молча, плакал тогда, когда Феодосия пришла его будить — со свечой, еще до рассвета.

Он плакал, когда Вельяминовы вышли с ним на двор. Он цеплялся за край сарафана Федосьи и за руку Федора — упрямо, с неизвестно откуда появившейся в шестилетнем мальчике силой.

И только когда на крыльцо выскочила Марфа, — босая, в одной рубашке, растрепанная, и протянула в окно возка Черныша — Петя, приняв его, разрыдался уже вслух.

Марфа тоже искривила рот, но Федор, — в первый раз в жизни, — сжал до боли ее маленькую ручку и мягко сказал:

— Тихо, дочка, тихо.

Возок тронулся, а Марфа опустилась на землю у ног родителей и беззвучно завыла, заталкивая себе в рот кулачки.