Чтение онлайн

— Дело говоришь, — Иван помедлил. — Да вона хотя бы неподалеку от усадьбы вашей, Волоколамская обитель. Там в остроге еретик Матвей Башкин сидит, коли не сдох еще. Отец твой во время оно делом его занимался. Вот с него и начните, с Башкина. Как англичан сегодня с грамотами от королевы ихней примем, так и поезжай туда с отрядом.

Матвей склонил голову в знак повиновения, и царь, раздув ноздри, намотал золотистый локон себе на пальцы.

— Авессаломова участь, говоришь? Ну-ну, поглядим, как оно обернется.

Марфа открыла глаза и увидела себя распростертой на низкой, покрытой шкурами лежанке. В очаге плясал огонь, и в его отсветах тело девушки казалось высеченным из молочного мрамора. Она попыталась прикрыться — в углу стоял кто-то темный, не понять, смотрит он на Марфу или опущены его глаза.

«Как взглянет он на тебя, так и смерть твоя придет», вспомнила Марфа и нащупала рядом с собой кинжал. Глаза человека вдруг открылись, они меняли цвет, из янтарных, волчьих становились темными, холодными, будто вода в омуте. Он поманил ее, и девушка покорно встала, повинуясь движению его руки, клинок выпал из ее похолодевших пальцев. Переступая босыми ногами, она пошла за ним, не спрашивая, куда и зачем. На пороге обернулась — кинжал блестел серебряной молнией, брошенный и забытый.

— Марфа! — услышала она чей-то голос в свисте ветра, бьющего в полуоткрытую дверь. Беги!

Темный человек ждал, заслонив собой выход. Марфа метнулась к очагу, схватила кинжал, и, обернувшись, несколько раз ударила в темноту. Раздались хрипы и стон, она почувствовала, как течет горячая липкая кровь по рукам.

— Марфа! — Она с трудом вырвалась из страшного сна, открыла глаза. Феодосия сидела на ее постели со свечой.

— Дурное привиделось, матушка, — пожаловалась девушка и вдруг ахнула — руки и вправду были испачканы кровью.

— Новолуние пришло, — невозмутимо кивнула мать. — Что побледнела? Не первые ж крови у тебя, пора привыкнуть уже. Сбирайся скоренько, Марфуша, мы на Воздвиженку едем.

Много не бери с собой.

— Сейчас? Ночью? — опешила Марфа. — Куда? Зачем?

— Надо. Поторопись, девонька.

Федор Вельяминов читал при свече грамоту, доставленную с Английского двора.

— Пишет Петька, что они поехали в Александрову слободу царю представляться. Не узнает его Иван-то?

— Да он его мальцом совсем видел, и то всего разок. Пете тогда года два или три было, как тут узнать, — пожала плечами Феодосия. — Тем паче Петя сам говорил, что прислали его сюда слушать, рта он раскрывать не будет.

Федор сжег письмо.

— Нельзя, чтобы они с Матвеем встретились. Боюсь я, сын мой Петра не забыл.

— Федь, а кто свенчает-то их в тайности?

— Знаю я одного человека надежного, — Федор взглянул на двор. — Все, готов возок.

Поехали.

Петя раскрыл окно — день начинался медленно и нежно, на востоке небо было будто золотом расписано. Звонили колокола Покровского собора, за белокаменными стенами крепости на том берегу реки видны были крыши царских палат. Тихо было в Александровой слободе, будто и нет в ней никого.

Воронцов с каждой минутой все больше вспоминал гульливую, разбитную Москву. И шумно, и суетно здесь, и шастают по торговым рядам на Красной площади подлые людишки, норовящие залезть к тебе в карман, но Петя неожиданно чувствовал себя здесь как дома.

Он ходил среди деревянных лавок, прицениваясь, пробовал еду, смотрел на привычную для него торговую круговерть. Москва, в которой он родился, — он понял это, любуясь дивными, словно из сказки, очертаниями Кремля, — была для него все это время сном, чем-то, не существующим на самом деле. А теперь над его головой плескалось синее, высокое небо — в нем галдели, горланили птицы, а вокруг таким же многоголосьем перекликалась площадь.

В царской резиденции была неспокойная тишина, о которой Степан говорил, что она похожа на безветренное море, замершее перед ураганом. Царь принимал их в тронном зале. Во время трапезы, на которой было полтысячи человек, английская делегация сидела за отдельным, хоть и близким к государю столом. Петя смутно, еще с детства, помнил обилие и богатство царских обедов — на столах стояли золотые, изукрашенные драгоценными камнями, тяжелые кубки, подавали разом сотни жареных лебедей, а перед третьей переменой блюд слуги занесли в зал огромные серебряные чаны с живой рыбой, доставленной с Белого моря.

Матвей Вельяминов, — Петя узнал его сразу, — сидел чуть ниже царя. Если бы не черный кафтан, то и не скажешь, что прошло двенадцать лет и что Матвей Федорович вот-вот разменяет четвертый десяток. Троюродный брат, казалось, совсем не изменился за эти годы. Юношеский, нежный румянец оттенял белизну кожи, золотистая копна длинных, волнистых волос…

Толмач у царя был преотвратный. Пете все время хотелось его поправить, но он каждый раз успевал себя одернуть.

— Значит, хотите вы, чтобы морским путем в Холмогоры, да и на все побережье Белого моря, только ваши корабли могли ходить? — переспросил царь.

— Да, ваше величество, — поклонился Дженкинсон. — Учитывая цены, которые мы предлагаем, и то, что приказ Большой казны будет первым совершать у нас закупки, мы считаем это справедливым.

— Совсем обнаглели англичане, — негромко буркнул Матвей. Дженкинсон вопросительно посмотрел на толмача, тот замялся, а Иван, положив руку любимцу на плечо, ухмыльнулся:

«Шутим мы, шутим».

Матвей тоже едва заметно ухмыльнулся, краешком красиво очерченного рта и вдруг посмотрел прямо в глаза Петру. Воронцов похолодел. Недобрый огонек горел в ореховых глазах.

Петя шифровал донесение для Елизаветы, которое диктовал Энтони Дженкинсон.

«Также царь Иван дал нам разрешение построить в Вологде канатную фабрику — льна в России много, и он чрезвычайно дешев. Монополия для Московской компании на проход судов по Белому морю утверждена, хотя многие бояре, в том числе и любимец, а по слухам, царский полюбовник Матвей Вельяминов, несмотря на подарки, что мы испослали, — были против».

— Слыхал я, Питер, что царь уже который год этого Матвея привечает. Помнишь ты его?

— Как не помнить, помню. — Петя аккуратно посыпал свежие чернила песком, дунул на грамоту. — Матвей должен был на моей старшей сестре жениться. Только вот царь заради потехи своей приказал Марью ему на потеху отдать. Она потом понесла от царя и ядом себя опоила. Еще писать будем?

Дженкинсон ошарашено молчал, потом помотал головой, будто хотел стряхнуть морок.

— Ты пока спустись на двор, глянь, где там гонец. Мы сейчас закончим, и отправлять его надо.

Петя толкнул дверь и слезы, заливавшие его лицо сразу смешались со струями дождя. Он всхлипнул и прислонился к стене дома.