Чтение онлайн

— Вот же суки, — пробормотал Петя и рванул на себя дверь горницы. На него пахнуло свежеиспеченными блинами, и высокий, белокурый мужик, что сидел на лавке, привалившись к стене, усмехнулся: «А вот и боярин Воронцов-Вельяминов, его мы и ждали».

Петя посмотрел на свой кошель, что валялся на краю стола — уставленного мисками, и, вынимая саблю, сказал сквозь зубы: «Ты кто такой?»

Мужик поднялся и Петя подумал: «Господи, а ведь он не московский. Глаза у него другие».

Глаза были — словно весеннее, свободное, высокое небо. Он улыбнулся, и, повернувшись в сторону печного закута, позвал: «Марфа Федоровна!»

Петя отступил на шаг. Изящная, маленькая женщина в темном сарафане вошла в горницу, и, поправив платок, из-под которого выбивалась бронзовая прядь, сказала: «Ну, здравствуй, внук. А сие дядя твой, муж Марьи Петровны — Волк, Михайло Данилович».

— Господи, — подумал Петя, — это она. Одно лицо ведь с той иконой, что батюшку спасла.

— Ты прости, — сказал Волк, протягивая ему руку, — что так познакомились, — он рассмеялся.

«Мы ночью приехали, сам понимаешь, не след нам на Воздвиженку являться было».

— Да, да, — потрясенно кивнул головой Петя, и, сглотнув, спросил: «А батюшка? С вами он?».

— С ними, — раздался знакомый голос из сеней. «Ты прости, Петр Федорович, мы тут у тебя кошель потрясли немного. Как ты есть наследник Воронцовых-Вельяминовых, так на водку для родни не обеднеешь, думаю».

— Все такой же, — нежно подумал Петя, обнимая отца, что стоял, подпирая рыжей головой притолоку, держа в руках оловянную флягу.

— Вырос еще, — хмыкнул отец, и подогнал его: «Ну, за стол, за стол».

— А все равно, Михайло Данилович, — Федор стал разливать водку, — воруют. Целовальник, сука, водой ее разбавляет. Я на пробу велел стакан налить, и говорю: «Нет, милый человек, ты это кому-нибудь другому подавай, а мне нацеди той, что без обмана».

— Москва, — кисло заметила Марфа, вытаскивая из печи горшок со щами. «Рыба тако же — нюхай, он мне говорит, али в бочку полезь — все одно, у меня без изъяна. Ну, я и полезла, сверху свежей наложил, а внизу — гниль одна».

— Нас, Марфа Федоровна, на Шексне ваш сын сей рыбой кормил, — расхохотался Волк, очищая луковицу. «С душком была, Федор Петрович».

— Вот игуменье бы и пожаловался, — Федор поднял стакан и сказал: «Ну, за встречу. Мы тебя, сейчас, Петька, покормим, и дуй к своей Марье. Дворня новая на Остоженке? Сколько их там?»

— Полтора десятка, — с готовностью ответил Петя. «Новые все, да, сами понимаете, — юноша развел руками, — опосля смуты…, Бабушка, — он поднял голову, — какие щи-то вкусные, словно у матушки».

— Так я ее учила, Петенька, — улыбнулась Марфа. «Мы тебе письма привезли — от матушки, Степа написал, Марья тако же, Илья Никитич, так что возьмешь потом». Она посмотрела на внука и подумала: «Одно лицо с Элияху, да. На Никиту Григорьевича оба похожи, и глаза его».

— Дворню в подмосковную отправь, — велел ему отец. «Не след, чтобы они нас видели. У вас хоша там, в Новых Холмогорах и беспорядок еще, а все одно — нас корабль в уединенном месте высадил, там же потом и встретимся. Так что завтра жди нас, до рассвета еще».

— Хорошо, — кивнул Петя и осторожно сказал: «Той неделей казнить их будут, сегодня Михаил Федорович велел — раз Сигизмунд не хочет землями поступаться, то не вернут полякам пани Марину».

— Ну, — Волк закинул руки за голову, — затем мы и приехали, Петр Федорович — чтобы казнь сия пошла так, как надобно нам. Все, — он поднялся, — пошли, я тебя провожу, а то я смотрю, у вас тут на Москве кошельки режут, как во время оно — ловко».

Петя посмотрел на красивую, легкую улыбку мужчины, и, уже выходя из сеней, спросил:

«Михайло Данилович, а вы откуда?»

Тот помолчал и ответил: «В избе на Яузе родился, Петр Федорович. Тако же и предки мои до царя Ивана Калиты — московские все. Пошли, — он похлопал юношу по плечу, — вона, уже к вечерне звонят, там, куда я иду — самая работа сейчас будет».

— Тот же голос, — вдруг понял Петя, и, нагнав Волка, спросил: «Это вы были, там, на площади Красной? Ну, — юноша покраснел, — с кошелем моим».

— Никогда еще серебро мне так легко не доставалось, — Волк рассмеялся и добавил: «Сразу видно, боярин, ты на коне приобык ездить». Он засунул руки в карманы потрепанного кафтана и пошел вверх, к Варварке — вскинув белокурую, золотящуюся в лучах заката, непокрытую голову.

Петя поднялся по широкой деревянной лестнице и прислушался — из-за двери детской горницы доносился нежный смех. «Вот так, мой хороший, — говорила жена, — ты не бойся, дай мне ручку».

Он приоткрыл дверь и замер на пороге — большой, крупный рыжеволосый мальчик, стоял, держась за стену. Марьюшка, присев рядом, улыбаясь, сказала: «Молодец, Феденька, раз вставать начал, то и пойдешь уже скоро».

— А к батюшке хочешь? — Петя наклонился и распахнул руки.

Сын взглянул на него серыми, большими глазами и, помотав головой, выпятил губу. «Ну, — Марьюшка подхватила его на руки, — значит, в следующий раз». Федя указал пальцем на деревянного, расписного коня, и Марьюшка, усадив его в седло, придерживая за спину, тихо спросила: «Ну что там, Петруша?»

Он закрыл дверь, и, встав рядом, взяв сына за плечо, так же тихо ответил: «Дворне в подмосковную велел ехать. Утром гости у нас будут, рано».

Марья кивнула, и, увидев, как зевает сын, сказала: «Ну, пора нам и в постель, милый». Петя помолчал и проговорил: «Как они уедут, мне тоже собираться надо будет. Ты же знаешь, там, — он махнул рукой на север, — казаки все со шведами воюют, а государь сегодня твердо сказал — Новгород нашим должен быть, и никак иначе. Так что, — он вздохнул, — встретимся там с послами от короля Густава и будем готовить мирное соглашение».

Марья покачала Федю и вдруг, тихо, рассмеялась. «То-то ты прошлой осенью шведский учил, я все думала — зачем».

— Затем, — Петя нагнулся и поцеловал дремлющего сына в лоб, — что с поляками я говорить могу, однако же, окромя западной границы, у нас еще и северная есть, и с теми соседями тако же — на их языке надо переговоры вести».

Марья осторожно уложила ребенка в колыбель и подошла к большой, в резной раме, искусно вычерченной, многоцветной карте, что висела на стене.

— Моря-то нам не отдадут, — грустно сказала она. «Воевали, воевали Ливонию, сколько людей положили, и все — без толку».