Чтение онлайн

Петя взглянул на очертания мысов и заливов, на небесную лазурь моря, и твердо ответил:

«Отдадут, коли не сейчас, так сыновьям нашим, али внукам». Он наклонился, и, поцеловав мягкую, белую щеку, попросил: «Ты там приготовь все, что занадобится, ладно? Батюшка мой и дядя, — увидишь ты их завтра, — они, наверное, не здесь ночевать будут. А бабушка — тут».

Он увидел, как маленькая, нежная рука перебирает тяжелые, жемчужные ожерелья на шее и улыбнулся: «Да не бойся ты так, Марьюшка, она хорошая, очень хорошая. И не затем бабушка сюда приехала, чтобы твое хозяйство смотреть».

— Петя, — она взяла его за руки, — а что мальчик, видел ты его?

Он посмотрел в лазоревые, большие глаза и тихо вздохнул: «Заруцкий в Разбойном приказе, а пани Марина и Ванечка в Кремле, в подземной келье монастырской. Говорил я с казаками, что их на Москву везли — мальчик рыжий, словно огонь. И большой, крепкий».

— Три года с половиной, — Марьюшка присела на широкую, устланную шелковыми покрывалами лавку. «Петруша, но как, же так, это дитя ведь, в чем Ванечка виноват? Только в том, что у матери своей родился? Как же можно ребенка вешать, да еще и у нее на глазах?»

Он опустился на пол и положил голову ей на колени. «Так вот для оного они и приехали, Марьюшка, — ответил Петя. «Чтобы Ванечку спасти».

— А пани Марина? — жена все смотрела на него — твердо, требовательно и Петя вспомнил тихий голос Михаила Федоровича.

Царь прошелся по палатам, и, остановившись у окна, усмехнувшись, сказал: «Коли Сигизмунд не желает земли отдавать, то не получит он ее, понятно, Петр Федорович? И убери сии грамоты, — царь указал на золоченый стол и поморщился, — с глаз долой. Мало мы поляков от Москвы до Смоленска гнали, видно. Коли наглеть будут, так и до Варшавы дойдем».

— Ты-то не гнал, — холодно подумал Петя, рассматривая с высоты своего роста легкого, изящного юношу. «Ты на Волге сидел, ну да что ему напоминать об этом. Смотри-ка, год царствует, двадцать лет ему всего лишь, а заговорил уже как. И с кем он собирается до Варшавы доходить, от войска дай Бог, если десятая часть осталась».

— Король Сигизмунд, — осторожно проговорил Петя, — согласен вернуть тело государя Василия Ивановича покойного. И вашего батюшку, патриарха Филарета из плена отпустить — в обмен на пани Марину.

Царь повернулся, и Петя увидел, как он улыбается — холодно, одними губами. Михаил Федорович погладил аккуратную, золотистую бородку, и, прислонившись к резной ставне, сказал: «Мне, Петр Федорович, кости не нужны. Мне нужны земли. Чем меньше мы оных полякам отдадим, тем лучше».

— Но ваш батюшка, — попытался сказать Петя.

— Я по нему не скучаю, — легко отозвался царь. «Тако же и держава — вон, как Гермоген, храни Господи его душу, — Михаил Федорович перекрестился, — скончался, живем же без патриарха.

И дальше проживем, Петр Федорович. Попов на свете много, а Смоленск — один. Так что пусть виселицу строят».

Петя помотал головой, и, чувствуя ласковые пальцы жены у себя на щеке, глухо сказал:

«Нет, о сем даже и думать не стоит, Марьюшка. Иначе все мы на плаху отправимся, уж больно опасно сие».

— Так что, — Марья все гладила его, — государь ее тоже повесить распорядился?

Петя долго молчал, а потом, сглотнув, поднявшись, сказал: «Нет, не повесить. Я к себе пойду, у меня там бумаги еще, — он глубоко вздохнул, — поработаю».

Марья кивнула, и, взяв его за руку, едва слышно проговорила: «В подполе готово все, сюда же принесут его?»

— Если все удачно пройдет, — жена увидела, как он чуть дернул щекой, и, встав, прижавшись к нему, потянувшись, встряхнула за плечи.

— А никак иначе и не получится, Петя, — сказала она. «Это же твой брат. Он будет жить».

Петя посмотрел на рыжие волосы сына, что спокойно спал в чуть покачивающейся колыбели, и, сдвинув ее шелковый платок, поцеловав белокурую, мягкую прядь, ответил:

«Да».

Волк остановился на берегу ручья и присвистнул: «Вот это да! Говорил мне Федор Петрович, что сию галерею срубил, но ведь красота какая!»

Деревянные, резные, раскрашенные здания соединялись легким переходом, флюгеры вертелись под ветром с реки, чуть шелестели листья ив, и Волк, присев, вымыв руки в ручье, подумал: «Тридцать лет, Господи. Да я же, как раз тут ночевал, после того, как обоз на Смоленской дороге взял. А потом на Красную площадь пошел, ну, там уже…, - он усмехнулся, и, поднявшись, посмотрел на маленькие окошки светелок.

— А ночевал я с кем? — он все улыбался. «Да, с этой, Настасьей. Волосы у нее красивые были, черные, как крыло вороново, а глаза — голубые. До обеда помню, с ней проспали тогда».

Он встряхнул головой, и, толкнув низкую дверь, спустившись по каменным, вытертым ступенькам, огляделся.

Вокруг было шумно, чадили свечи, и Волк подумал: «Как всегда. На улице благодать такая, липой пахнет, тепло — а эти в подполе сидят».

Он облокотился о вытертую, старого дерева стойку: «А ведь я все тут помню. Ничего не меняется». Крепкий юноша обернулся и, внимательно посмотрев на Волка, налив водки в оловянный стаканчик, подвинул ему.

— Пироги свежие, — Гриша указал на глиняное блюдо и присвистнул про себя: «Непростой человек, сразу видно. Должно, к батюшке».

Волк выпив, и откусив от пирога с капустой, блаженно закрыл глаза. «Господи, — вздохнул он про себя, — они такие же вкусные».

— Вы пройдите, — вежливо сказал юноша, и замялся.

— Да я знаю, куда, — хохотнул Волк, и, быстро посмотрев по сторонам, нырнул в неприметную, сливающуюся с бревенчатой стеной дверь.

В кромешной тьме, откуда-то снизу, он увидел мерцающий огонек свечи. Седобородый мужчина сидел за столом, раскладывая в стопки серебро и медь.

Волк прожевал пирог, и, отряхнув руки, переступив через порог, смешливо сказал: «Ну, здравствуй, Никифор Григорьевич!»

Мужчина поднял голову и, всматриваясь в лицо Волка, удивленно сказал: «Господи Иисусе!

Вернулся!»

— А как же, — Волк наклонился, и, обняв его, присев к столу, добавил: «Не было такого, Никифор, чтобы я не возвращался. А сейчас пущай принесут нам чего-нибудь, разговор у меня до тебя есть».

Дверь подпола чуть приоткрылась и высокая, стройная девушка сказала нежным голосом: