Чтение онлайн

Лацканы штатских пиджаков мужчин, по обычаю, надорвали, у сердца. Прореха зияла и на армейской рубашке Иосифа. Марта вглядывалась в заплаканные лица юношей. Меир признался ей в неудачном разговоре, с капитаном Леви. Женщина пожала плечами:

– Ты понимаешь, если с ними что-то случилось… – Марта повела рукой, – они оба и словом ни о чем не обмолвятся. Иосиф с братом три года промолчали, после Аушвица. Михаэль не зря устроил суматоху, с пальбой на трапе… – Меир присвистнул:

– Думаешь, он знал, что делает… – они с Мартой курили под раскидистым грецким орехом, рядом с комнатой Судаковых. Полковник предложил убрать вещи покойной Эстер:

– Тебе такое тяжело, – заметил он Аврааму, – пусть близнецы и младшие посидят с тобой, в больнице. Мы с Мартой обо всем позаботимся… – ордена и фотографии Эстер отправлялись в маленький музей, устроенный преподавателем истории, в кибуце. Марта занялась бельем и чулками женщины:

– У нее и не было ничего своего. Пара юбок, пара рубашек, докторский чемоданчик… – чемоданчик Эстер подарил Гольдберг, отыскав довоенную вещицу на иерусалимской барахолке, – спиртовка и пишущая машинка… – чемоданчик забрал Иосиф. Юноша шмыгнул носом:

– На этот год я останусь в армии… – он остановился, словно запнувшись, – но попрошу о переводе на фельдшерские курсы, в центре страны. Шмуэль уезжает, мне надо быть ближе к младшим и папе… – Иосиф тоже стал звать Авраама отцом. Пишущая машинка ушла Шмуэлю. Доктор Судаков обнял пасынка:

– Надеюсь, на ней напечатают и второй докторат, милый… – младший близнец Кардозо улетал в Рим после шивы.

Услышав Меира, Марта кивнула:

– Он все отлично знал. Он хотел отвлечь внимание психологов и врачей от случившегося на базе, на самом деле… – Меир затянулся крепкой сигаретой: «А что случилось, Марта?».

Женщина смотрела на носилки:

– Михаэль идет рядом с Генриком. Мы никогда не узнаем, что случилось. Ни Михаэль, ни Иосиф ничего не скажут… – глаза Иосифа напомнили ей взгляды узников концентрационных лагерей:

– Он смотрит, как музыканты, в Терезине, игравшие на обеде, устроенном мерзавцем Гейдрихом… – Марта очнулась от робкого голоса Адели:

– Тетя, мама говорила, что вы с тетей Эстер в Праге познакомились? – холодный ветер играл краями ее шелкового платка:

– Эстер раньше хранила в платке пистолет, – вспомнила Марта, – я отдала ей вещицу, когда приехала из Индии. Пусть девочка носит, в память о ней… – Адель держала за руку кривящего рот Моше. По дороге на кладбище мальчик расплакался:

– Я хочу быть с папой и братьями, тетя Марта! Почему меня не пускают к маме… – Марта погладила рыжие, прикрытые кипой, кудри:

– Мы подойдем к могиле, ты попрощаешься с мамой, милый… – она вспомнила рассказ Эстер о похоронах Итамара Бен-Самеаха:

– Сегодня Эмиль провожает в последний путь Цилу… – утром в кибуц привезли телеграмму, от Волка и Мишеля, – мэрия выделила участок, на городском кладбище, для еврейского погребения. Бедный Эмиль, он ставил хупу в Мон-Сен-Мартене, а теперь у него появится могила. Розу не хоронили, а сбросили в ров, как делали в лагерях…

Марта крепче сжала руку Фриды. У девочки дрожали губы, она ежилась под ветром. Анна на похороны не приехала:

– У нее все дети слегли, – вздохнула Марта, – разом. Бедные малыши, они волновались, из-за отца. Эстер говорила, что ребятишки, спасенные из гетто, подхватывали все болезни… – Марта поправила платок:

– Да, в сорок втором году, когда я туда приехала с первым мужем. Я тогда в первый раз увидела покойного дядю Питера… – над кладбищем пронеслись чистые звуки гимна. Моше разрыдался:

– Хочу к маме, пустите меня, пустите… – Фрида заплакала, уткнувшись мокрым лицом в плащ Марты:

– Авраам не скажет ей правды, девочка не узнает, кто ее настоящие родители, – поняла Марта, – но надо его предупредить, насчет Максимилиана… – она подумала о собственной бабушке, тезке маленькой Фриды. В архивах она пока ничего не отыскала:

– Горовиц, распространенная фамилия, – предупредил ее доктор Бейн, – хотя, если ваша родня жила под Белостоком, или Гродно, это сужает круг поисков… – о Белостоке или Гродно Марте упоминал Авраам. Доктор Судаков развел руками:

– Папа не жаловал царскую империю. Дедушка Исаак еще переписывался с той родней, но потом все заглохло. Дядя Меира, отец покойных Регины и Аннет, пропал в тех краях, после русской революции… – Марта кивнула:

– Горский, то есть мой дед, там тоже подвизался. Их дороги могли пересечься, они знали друг друга с детства… – Марта не оставляла надежды выяснить что-то о своей бабушке:

– Она должна была где-то родиться, в конце концов… – сквозь шум ветра до нее донеслись торопливые шаги. Черная капота развевалась над сгорбленными плечами рава Левина:

– Извините, я тоже с похорон… – он ловко перехватил руку плачущего Моше:

– Пойдем, милый, я проведу тебя и Фрейду на кладбище. Вашу маму провожает весь Израиль… – могилу закрывала густая толпа, – никто, ничего не заметит… – рав Арье спохватился:

– Здравствуйте, госпожа Горовиц… – он всегда называл Марту на еврейский манер, – госпожа Авербах… – процессия двигалась по широкой аллее, рав Арье прищурился:

– Вижу вашего мужа, госпожа Авербах. Сейчас я вас передам отцу, милые… – дети с раввином исчезли в воротах. Марта помолчала:

– Матери, ты ничего не сказала… – Адель зарделась:

– Неудобно, с похоронами, тетя Марта… – она привлекла девушку к себе:

– Ничего, ничего. Хорошо, что все так сложилось…

Сухо затрещали ружейные залпы, носилки с телом опустили в могильную яму. Хлынул сильный ливень.

В лужах, среди поникших цветов палисадника, отражалась бледная луна. Ветер гнал на юг рваные тучи. Пахло сырой землей, намокшими, сосновыми иголками. Последние капли дождя шуршали по жестяной крыше барака.

Михаэль сидел на подоконнике. В окнах больничного блока виднелся тусклый свет, из-за холщовых занавесок жилых комнат мерцали огоньки керосиновых ламп:

– После войны прошло десять лет, а мы, до сих пор, экономим электричество, – пришло ему в голову, – только больница, ночью, освещается генератором, остальные жгут керосин. Хотя у нас молодое государство, нам надо бороться с врагами, то есть арабами… – смуглые пальцы заплясали, пепел сигареты упал на деревянный, вымытый Анной пол.

Мадам Симона приготовила флорентийское рагу и его любимую паннакотту. Дети встретили его у ворот кибуца, с рукописным, раскрашенным плакатом: