Чтение онлайн

– Добро пожаловать домой, папа… – Михаэль вздохнул:

– Встретили и слегли, с жаром. Анна считает, что это от волнения… – все дни шивы, отговариваясь болезнью малышей, Анна ночевала в детском крыле. Капитана Леви никто не беспокоил. Мадам Симона поднималась затемно, уходя на раннюю смену, в столовую. За едой члены кибуца к нему тоже не подсаживались:

– Почти все мужчины служили в армии, – подумал Михаэль, – на той войне, или в сорок восьмом году. Они не хотят меня тревожить, они понимают, что с нами случилось… – никто, ничего, не понимал.

Михаэль вглядывался в мерцающий огонек, в окне барака напротив, за стволом грецкого ореха:

– Никто не понимает, только он. Он ничего не скажет, я вижу по его глазам… – Михаэль был в этом уверен так же, как и в том, что будущие встречи, с врачами и психологами, окажутся бесплодными:

– Я очень кстати устроил переполох, со стрельбой, – он криво улыбнулся, – теперь все оставят в покое случившееся на базе. Впрочем, ничего и не случилось… – он убеждал себя в этом каждую ночь, ворочаясь на узком топчане, слыша из-за перегородки, легкие шаги мадам Симоны:

– Ничего не случилось. Я скоро обо всем забуду… – он думал о парнишке его возраста, тоже связнике, в партизанском отряде Михаэля:

– Его арестовали немцы, но быстро выпустили. Он объяснил, что его, сироту, пожалели. Мы ему поверили, но если он тоже… – парнишка нарвался на пулю, в акции, не дотянув и до шестнадцати лет:

– Он рос в монастырском приюте. Среди священников много таких… – Михаэль почувствовал отвращение, – он, наверное, с детства этим занимался. Иосиф со Шмуэлем прятались в обители, в Польше… – каждый вечер Михаэль смотрел на огонек керосиновой лампы, в окне Судаковых:

– Они сидят шиву, и не выйдут на улицу. Его родня скоро уезжает, в Тель-Авив. Иосиф поедет провожать Шмуэля, в Лод… – потом их ждали на базе, для продолжения дебрифинга. Сталкиваясь в столовой с Йони, как его называл Михаэль, Меиром, или Мартой капитан Леви отводил глаза:

– Они могли меня раскусить, но полковник не стал нажимать, что называется. Наших психологов и врачей я обведу вокруг пальца… – Михаэль сказал жене, что уходит из армии. Анна, облегченно, вздохнула:

– Наконец-то… – покраснев, жена извинилась:

– Я понимаю, что ты хочешь остаться в боевых войсках, но дети по тебе скучают, им надо расти с отцом… – Михаэль кивнул. Он не собирался ни с кем, даже с Анной, обсуждать намеки Коротышки на должность, в каком-нибудь министерстве:

– Харель говорил о дипломатической службе. Очень хорошо, – понял Михаэль, – так я стану дальше от случившегося, от Израиля, от нее, то есть Маргалит…

Он не видел дочь живой, не увидел ее и мертвой.

Вчера Михаэль пошел на кладбище. Стоя под мелким дождем, у маленького, могильного камня, он прочел кадиш по девочке. Он произносил молитву по родителям и Рите, но никогда не добавлял имя дочери:

– На кладбище, я сделал это в первый раз, – понял Михаэль. На похороны, два года назад, он не приехал:

– Я объяснил, что должен остаться на юге… – капли текли по лицу, смешиваясь со слезами, – Анна сказала, что рав Арье обо всем позаботился. Я видел, что она обиделась на меня, но я не мог иначе… – Михаэль не навещал дочь в больнице вовсе не из-за чувства вины:

– Я ее стыдился. Я стыдился, что у нас появился на свет урод. Я хотел, чтобы в нашей семье не было изъянов, а теперь я сам… – он помотал растрепанной головой:

– Господь меня наказал, за Маргалит. Я настоял, что Анна должна оставить ребенка. Она хотела сделать операцию, поняв, что заразилась краснухой, от Джеки… – Михаэль убеждал жену, что Господь о них позаботится. Болезненно вздохнув, он закрыл глаза

– И позаботился. Но никто, ни о чем не догадается. Иосиф ничего не скажет, можно ему не угрожать… – после плена им не вернули оружие, но пистолетов в кибуце было достаточно:

– Нет смысла приставлять ему револьвер к виску, – подумал Михаэль, – нацист держал его на прицеле. Парень не виноват, его принудили. Но я помню, что он делал… – он запретил себе вспоминать о таком:

– Мне почудилось, я почти ничего не соображал. Думай об Анне, ты должен побыть с ней… – Михаэль боялся остаться с женой наедине:

– Я не знаю, смогу ли я… – он сжал руку в кулак, – мадам Симона ушла ночевать к приятельнице. Мне через два дня надо уезжать на базу. Но, может быть, Анна не вернется в комнату… – так ему было бы легче:

– Нельзя все время оттягивать, – он прислонился виском к прохладному стеклу, – она может что-то заподозрить. Обычно я ее не выпускаю из постели, когда приезжаю в кибуц…

Услышав легкие шаги в коридоре, Михаэль соскочил с подоконника. Анна стояла в дверях, со старым, военных времен, фонариком:

– Я думала, ты спишь… – почти испуганно, сказала жена, – Яаков отказывается укладываться, без истребителя. Шмуэль к ним не заходит, из-за шивы. Дети к нему привыкли, они капризничают… Я сейчас, не буду тебе мешать…

Зашуршала куртка, она нагнулась над плетеным ящиком с игрушками. От темных, влажных волос пахло недавней грозой. Михаэль потянул ее за руку:

– Погоди. Иди ко мне… – выскользнув из ее пальцев, фонарик покатился к стене. Янтарный луч, помигав, потух.

Сломанные ребра Авраама потихоньку заживали, но еще побаливали. После похорон жены, врачи отпустили его из больницы, с тугой повязкой и перебинтованными пальцами. Он уверил кузенов:

– В прошлый раз я заново научился стрелять, и печатать на машинке, и сейчас научусь. Правда, хочется, чтобы эта война стала последней… – сегодня ему не спалось. Остальные рано отправились в постель. Затягиваясь американской сигаретой Меира, доктор Судаков усмехнулся:

– Вернее, на топчаны. Мы, кое-как рассовали всех, по комнатам, на несколько ночей…

Утром близнецы, в сопровождении старшей родни, ехали в Лод. Иосиф сажал Шмуэля на римский рейс, а сам возвращался на армейскую базу, для дебрифинга:

– Мы тоже будем под Тель-Авивом, – коротко сказала Марта, – но мы не увидимся с мальчиком. Послезавтра из Австрии прилетает мистер Визенталь… – на закрытых совещаниях они хотели обсудить долг Израиля в поисках бывших нацистов:

– Недостаточно построить музеи и мемориалы, – подумал Авраам, – надо призвать каждого, еще топчущего землю нациста, к ответу. Мы отыщем и расстреляем их, как бешеных собак… – большая рука, со свежими бинтами, потянулась к карману пижамы: